Сколько же правды было в этих рассказах? Пускай ими делились моряки, люди грубые и неотесанные, в глубине души я им верила и со страхом смотрела на морские просторы, думая о грозных чудовищах. За столом же опекуна таких шумных бесед не велось. Наш капитан был флегматичным нормандцем, а штурман – астрономом, знатоком звезд и течений, который не любил ни выпивать, ни горланить. Звали его Жан Альфонс, и родился он в Португалии. Этот бывалый моряк со смуглым обветренным лицом проплыл столько морей, сколько никому на нашем корабле и не снилось. Он носил с собой книжицу с собственными рисунками и подписями к ним. Кого тут только не было: и рыбы, и черепахи, и склизкие, юркие угри. Когда Жан Альфонс показал за столом свою книжицу, я пришла в восторг, но капитан при виде рисунков проворчал:

– Что же в них необычного? Самые банальные морские твари.

– Я рисую лишь тех, кого видел собственными глазами, – объяснил штурман. – Даже если морские змеи и рыбы-пилы существуют, мне они не встречались.

Водоворотов он не боялся, потому что ни разу не видел, чтобы в них тонули целые корабли. Морские волки тоже его не страшили, ведь и с ними он за долгие годы плаваний ни разу не сталкивался. Но чего он и впрямь боялся, так это болезней и голода. Ему доводилось наблюдать, как угасают люди на кораблях, где давно закончилась провизия, как жилистые тела превращаются в беззубые скелеты, неспособные даже подняться с палубы. Поэтому сильные ветра казались нашему штурману добрым предзнаменованием: они предрекали скорое прибытие, если обойдется без происшествий.

Пока что нам улыбалась удача и благоволил попутный ветер. Колонисты быстро освоились на корабле и теперь ходили по палубе так же уверенно, как по земле. Были среди них господа с женами и крикливыми младенцами, были строители, ремесленники и земледельцы, а были и дельцы, воодушевленно болтавшие о золоте. Всех переполняла надежда, всем не терпелось поскорее начать жизнь с чистого листа.

Даже Дамьен и та вскоре ожила. К ней вернулись и румянец, и трудолюбие. Судовое начальство отдавало ей в починку свою одежду, как и жены некоторых колонистов. Некоторые платили няне серебром, некоторые – пуговицами, а кто‐то однажды даже принес маленькую баночку айвового варенья.

– Пока могу иголку в руках держать, не пропаду. Даже тут пригожусь, – довольно приговаривала няня, складывая в сторонку свой заработок.

Но ночью печаль и страх возвращались к ней. Как‐то раз, когда мы уже легли спать, Дамьен вдруг запричитала:

– Как же мы будем дальше? Мы ведь утонем, как пить дать!

– Исключено, – возразила я. – Корабль у нас надежный и прочный. Да и погода хорошая.

– Увы нам, увы! – Дамьен уткнулась носом в подушку. – Этот самый попутный ветер уносит нас все дальше от дома, в дикие и жестокие края.

Тут мне нечего было возразить, ведь няня всколыхнула и мой страх. Я тоже боялась неизведанной страны, где нам предстояло поселиться, а Робервалю – править. В Новой Франции мой родич сможет учредить любые законы, думала я. Эта земля окажется всецело в его власти – как и я сама.

Иногда я представляла себе, что все еще обойдется, что опекун устанет от меня – или от моей глупости – и найдет корабль, на котором я отправлюсь домой.