– Почему ты забываешь псалмы? – спрашивал он, а потом отвечал за меня: – Потому что не хранишь Слово Божие в сердце своем.

И он был прав. Я не хранила псалмы в своем сердце, потому что Роберваль использовал их против меня. «Предуготовил Ты мне стол в виду врагов моих», – читала я наизусть, но и сама сидела за одним столом с врагом. Наблюдая за тем, как опекун раздает приказы слугам, я укреплялась в мысли, что и ко мне он относится так же. Стоило ему склониться надо мной, и мысли тотчас улетучивались из головы – так на меня действовали его сила и уверенность.

Только ночами, когда Дамьен засыпала у меня под боком, мысли возвращались и обрушивались на меня, точно мощные волны.

Секретарь любит меня, думала я.

Разве так бывает?

Это неправильно, но никто из него признание не тянул.

Я спросила только, любит ли он своего нанимателя. Он сказал – нет.

Потом я назвала его грубияном.

Может, опекун просто хочет меня проверить и потому подослал секретаря? На такую подлость Роберваль точно способен. Ему наверняка было бы приятно уличить меня в чем‐нибудь постыдном. Вот только его молодой помощник держался вполне достойно. Он не писал мне стихов, не присылал любовных писем, никогда нарочно не искал со мной встречи, когда мы еще жили в доме Роберваля. Все наши разговоры обыкновенно начинались с моих расспросов. К тому же секретарь точно знает, что я осталась без наследства, ведь он ведет все счета Роберваля. Тогда с какой стати ему признаваться мне в чувствах?

По утрам я украдкой наблюдала, как секретарь пишет тексты под диктовку своего хозяина. По вечерам – как он играет в карты, пусть и без особой охоты. Мой опекун объединился со штурманом, а секретаря поставил в пару к капитану. Обычно они играли в запутанную игру под названием «Короли», и, хотя юноша справлялся очень достойно, исход игры его, казалось, совершенно не интересовал. Он брал карты в руки исключительно потому, что Робервалю требовался четвертый игрок. Слуга не мог отказать хозяину. И в этом мы с ним тоже похожи, думала я.

Что же меня так притягивало в секретаре? Его улыбка расцветала и гасла с молниеносной скоростью – казалось, он знает куда больше, чем может сказать. Ладони у него были крупные, но на цистре он играл легко и нежно, будто не хотел брать мелодию силой. Я наблюдала, как он бойко и красиво пишет, как вырисовывает у «р» и «ф» длинные, острые, как кинжал, хвостики, а букву «х» изображает так, что кажется, будто она сплетена из двух тонких ленточек. Когда он обмакнул перо в чернила и поднял глаза, я тут же отвела взгляд.

Однажды Алис спросила, считаю ли я его красавчиком, а я тогда ответила, что вообще о нем не думаю. Так и было, пока мы еще ходили по земле. Теперь же я сорвалась с якоря и плыла по бескрайнему морю, повинуясь воле ветра. Без дома, без приданого, без надежды обрести семью. И на корабле – там, где мне тоже не было места, – я впервые задумалась о кареглазом секретаре. Он говорил, что верит в равновесие. Он был серьезен, но еще не утратил юношеских надежд. Он был сдержан, но не побоялся заговорить со мной.

Ветер ослабел, и наши корабли сбавили скорость. Солнце палило так нещадно, что двое матросов даже слегли с солнечным ударом. Остальные же из-за штиля временно остались без работы и праздно шатались по палубе. Нередко они затевали карточные игры, из-за которых вспыхивали ссоры. Роберваль лично подавлял все конфликты в зародыше, но вскоре до нас дошла весть о том, что на другом нашем корабле, «Валентине», произошла нешуточная драка. Капитан этого судна приплыл к нам на лодке. Лицо у него раскраснелось на солнце, и он просто кипел от злости.

– Идите-ка к нам, охладитесь, – сказал Роберваль, приглашая капитана за наш стол.