– Расскажите, как вы попали к Робервалю.

– Меня зовут Огюст Дюпре. Мой отец был путешественником, – начал секретарь.

– И знал моего опекуна?

– Нет. Отец был торговцем. Пока он был дома, он учил меня чтению и письму. А когда уходил в море, мы с мамой и сестрами ждали его в Ла-Рошеле. Жилось нам неплохо, но однажды отец отправился в Кадис, и по пути его корабль затонул.

– Ох! – воскликнула я.

– Вы удивлены?

Я не нашлась с ответом. Сказала только:

– Мне очень жаль.

– Моя матушка осталась одна с четырьмя детьми на руках. Вскоре она вышла замуж за хозяина одной загородной гостиницы. К ней он был добр, но совершенно равнодушен ко мне и сестрам. Старшие сестры помогали ему по хозяйству, я же был в его глазах непутевым шалопаем, и, когда матушка не видела, он часто заковывал меня в кандалы. А когда младшей сестренке исполнилось шесть, она заболела: у нее начались приступы с судорогами и обмороками. Матушка выхаживала ее, как могла, но силы у бедняжки таяли день ото дня, и однажды она перестала ходить, а вскоре уже и с постели подняться была не в силах.

На палубе снова громко затопали.

– Из-за больного сердца?

– Точно не знаю. Со временем сестренка так обессилела, что даже головы не отрывала от подушки: просто лежала целыми днями, как беспомощный младенец. Матушка пригласила знахаря, но никакие травы и снадобья не помогли. Она днями и ночами укачивала и обнимала бедняжку, и эти бдения вконец ее измучили – настолько, что однажды она упала на колени и стала молиться о том, чтобы Господь забрал ее саму, а дочку пощадил. Но молитвам не суждено было сбыться: моя сестра умерла. Мать очень горевала, и я боялся, что и она не выживет. Но через три дня отчим сказал: «Хватит разводить сопли» – и отправил ее работать. Она следила за порядком в кладовой и отдавала распоряжения прислуге. Через год у нее родился здоровенький мальчик.

Секретарь выдержал паузу.

– Продолжайте, – попросила я.

– Когда у отчима появился родной сын, он и вовсе перестал скрывать свою неприязнь ко мне и прямо объявил, что не потерпит меня в своем доме. Матушка умоляла его сжалиться надо мной, говорила, что не переживет разлуки, ведь уже потеряла одного ребенка, но он ее не слушал. Отчим устроил меня подмастерьем к дубильщику, жившему в пяти лье от его гостиницы, дал с собой башмаки и выставил за порог.

– Только башмаки? – ужаснулась я.

– Да, новую обувь в дорогу. И дубильщику за меня заплатил, – уточнил Огюст. – Матушка благословила меня, дала с собой еды и немного серебра – все, что ей удалось скопить. Так и вышло, что в тринадцать я отправился получать профессию.

– Мать, наверное, горько плакала, когда вас провожала, – сказала я. – И вам тоже наверняка было тяжело уезжать.

– Да, но я понимал: когда уеду, отчим станет добрее к моей матушке, – пожал плечами секретарь. – К тому же я пообещал, что буду хорошо учиться и прилежно работать, скоплю денег и вернусь к ней.

– Так и вышло?

Распахнулась дверь, и в кубрик хлынул яркий свет: к нам заглянул штурман.

– Прошу прощения, – сказал Жан Альфонс, ставший невольным свидетелем нашего разговора. Огюст мгновенно вскочил. Штурман сделал пару шагов назад, но ругать нас не стал. – Они там уже закончили, – коротко сообщил он, и мы сразу поняли, что это значит.