— У него, кажется, нервный срыв, — покачал я головой. — Переволновался человек. Работа нервная, знаете ли. Бывает.

Блэка увели. Он даже не сопротивлялся. Наоборот, шёл с таким счастливым видом, будто его ведут не в камеру, а на вручение Нобелевской премии. Для него тюрьма сейчас была самым безопасным местом на планете.

Я остался один. В кармане пиджака лежала запись с полным признанием. Дело было сделано. Я чувствовал приятное удовлетворение. И ещё кое-что. Лёгкую, приятную пульсацию силы в венах. Моя демоническая энергия, которую я так долго пытался отыскать, наконец-таки показалась. Пусть и не в полноценном варианте, но я был рад и этому.

Глава 25

Знаете, мои дорогие читатели, в чём главный прикол моей новой жизни? В том, что я, который раньше управлял всем Адом и одним щелчком пальцев решал судьбы, теперь страдаю от обычной человеческой усталости. Моё тело, этот мешок с костями по имени Кацу, просто гудело. Спина ныла, ноги отказывались идти. После суматошного дня, разборок в офисе и ледяного взгляда этого типа, Кагеямы, хотелось только одного — упасть и не двигаться.

Я ввалился в свою квартиру уже глубокой ночью, мечтая о тишине и бутылке чего-нибудь покрепче. Нужно было как-то разложить по полочкам весь этот бардак, что творился в моей голове. Но, как обычно, моим скромным планам не суждено было сбыться.

На кухне сидела Мэй. На ней была одна моя рубашка, которая на её худенькой фигурке смотрелась как платье, купленное на вырост. В лунном свете, пробивающемся через окно, она выглядела почти призрачной. Просто сидела, обхватив руками чашку, и смотрела на огни ночного города. Её аура, обычно спокойная, как гладь озера, сегодня слегка подрагивала, словно от лёгкого беспокойства.

— Не спится, красавчик? — спросила она, даже не повернув головы.

— Есть немного, — я прислонился к дверному косяку, чувствуя, как приятно холодит дерево уставшую спину. — Слишком много всего для одного дня. Даже для такого крутого парня, как я.

Она тихонько хмыкнула и наконец обернулась. В её глазах, как всегда, плясали весёлые искорки, но сегодня к ним примешивалось что-то ещё. Кажется, это называется сочувствием.

— Ты похож на кастрюлю, в которой суп вот-вот выкипит, — мягко сказала она. — Твоя энергия бурлит и плещется через край. Победа, страх, гордость, злость… Настоящий коктейль. Неудивительно, что не можешь уснуть.

Я промолчал. Чёртов дух воды, она видела меня насквозь.

— Это всё… так непривычно, — неожиданно для самого себя признался я.

— Что именно? — она сделала глоток из своей чашки. — Эмоции?

— Да. Эта дурацкая человеческая привычка всё чувствовать. Раньше было просто: есть цель — и есть способы её достичь. А сейчас… Сейчас я чувствую что-то вроде совести, когда приходится врать. Испытываю азарт от победы, который почти так же сладок, как страх в глазах врага. Горжусь этой девчонкой, Юко, будто она и правда моя дочь, которая только что принесла домой золотую медаль. Чувствую какое-то странное тепло от преданности Йоко. И… — я запнулся, вспомнив ночь с сёстрами Олсен, — … и животную страсть, от которой сносит крышу. Всё это смешалось в какой-то липкий, непонятный ком в голове.

Мэй долго смотрела на меня, а потом её губы тронула лёгкая улыбка.

— А ты не думал, что в этом и есть вся прелесть? Люди — это не просто сосуды для канжо. Они — это специи. Каждая эмоция — отдельная пряность. Горечь, сладость, острота, кислинка. По отдельности они могут быть так себе. Но когда они смешиваются… получается вкус жизни. Ты просто впервые пробуешь настоящее блюдо, а не свою пресную тюремную баланду из Дзигоку.

Она встала, подошла ко мне и коснулась моей щеки прохладной ладонью.