Она ошибалась.

Штрахниц подтвердил её худшие догадки:

— Одиннадцать лет назад я бы получил от этого куда больше удовольствия. Я, беззащитная красивая женщина, тёмный тоннель… Господи, как бы мне тогда понравилось доводить вас до животного ужаса. Я был совершенно больным психом.

— Пациенты с таким расстройством личности не меняются, — почти на автомате произнесла Оливия.

Не без терапии. Не без медикаментов.

— Верно. Но они стареют. Думаю, это как с сексом. Сегодня я уже убил один раз. Второй — это уже скорее работа, чем удовольствие.

Потолок подпирали несколько стальных балок. Оливия чувствовала себя как в угольной шахте, тем более что тоннель продолжал уходить вниз.

— Зачем вы убили Валентину Рогалль? — спросила она.

— Чтобы защитить мать. Это долгая история, вам не обязательно вникать. Но моя мать творила ужасные вещи, когда «Календарная девушка» была ещё ребёнком. А сейчас времена такие: пошла эта мода — жертвам выползать из своих нор спустя годы. В каждом втором деле о насилии так. Молчат десятилетиями, а потом, когда преступники уже почти на пенсии, вдруг начинают говорить.

— Вы боялись, что Валентину вылечат, она выйдет из клиники и даст показания против вашей матери?

Оливия почти физически ощутила его кивок за спиной.

— Одиннадцать лет назад я уже пытался защитить семью, убив Валентину. Не вышло. С тех пор не было и дня, чтобы я не боялся, что она вернётся и упечёт мать за решётку. Я должен был это предотвратить. И сегодня, с вашей помощью, я это сделал.

Оливия закашлялась, поперхнувшись слюной.

— С моей помощью?

Он самодовольно хмыкнул:

— Сам я не мог добраться до Валентины. Но с того дня, как я вас нашёл, фрау Раух, я знал: рано или поздно вы приведёте меня к своей приёмной дочери. И вот, пожалуйста. Вы отыскали её в клинике и подняли такой шум, что она сама прибежала ко мне. Прямо в ловушку.

В его голосе звучала неприкрытая гордость, и Оливия поняла: вот она, ниточка. Единственный шанс выиграть время и не дать ему сорваться — это подыграть. Ему нужно было признание. Ему хотелось похвастаться. Ей оставалось лишь задавать вопросы, ласкающие его эго.

— Как вы меня нашли?

— Я наткнулся на подкаст. Давно, ещё до того, как его растащили СМИ. Чистая случайность. Я понятия не имел, кто вы. Просто стало интересно, что вы там несёте про религию и прочий бред, и я вас загуглил, — Штрахниц цокнул языком. — Ну что сказать… мой старик не особо распространялся об усыновлении, чтобы защитить Валентину. Но однажды имя ребёнка у него всё же вырвалось.

Она на миг обернулась и поймала злой блеск в его глазах.

— Альма, — хихикнул он. — Много ли младенцев с таким именем отдали на усыновление одиннадцать лет назад на востоке Германии?

Он приказал ей идти, без церемоний вдавив ствол ей между рёбер.

— Вам следовало сменить ей имя. Или хотя бы проследить, чтобы оно не фигурировало в вашей биографии, напечатанной в университетском журнале к юбилею.

— Вы хотите сказать, что следили за мной два года? — спросила Оливия.

— Не только я. У меня были помощники. Посвящённые и те, кто не знал, на кого работают. Люди, которые втёрлись в ваш круг и снабжали меня информацией. Так я узнал о вашем контакте в службе опеки. И о болезни вашей дочери. С этого момента оставалось лишь спровоцировать вас. Заставить искать девочку из календаря.

— Чем «спровоцировать»?

— А как вы думаете?

Хейтерские комментарии. Бессмысленные на первый взгляд фото. И личные сообщения от «дедушки Вильгельма» в тиктоке Альмы.