— Вот ты где, Хартмут. — Она повернулась к Валентине. — Простите, пожалуйста. Мой отец иногда от меня сбегает.

Соседке на вид было лет пятьдесят. Она указала вверх по склону на маленький домик, и Валентина заметила узкую тропку в снегу, соединявшую их участки.

— Мы Лакнеры, живём вон там. Меня зовут Бригитта, но все зовут просто Гитте. — Она протянула руку, и Валентина, не успев опомниться, пожала её. — Он вас не напугал? Не слушайте его. Он уже не совсем в себе.

Гитте наклонилась к отцу и прошипела что-то на ухо — так быстро и чуждо, словно на другом языке. Что бы это ни было, Хартмут безмолвно развернулся и упрямо зашагал обратно по тропинке.

— Он сегодня слишком мало пил, — пояснила Гитте и по-дружески взяла Валентину за руку. От внезапного тепла её пальцев по коже пробежала приятная, почти детская дрожь. — Но у вас, кстати, очень красиво. Правда. Вы умница. Такого давно не было… если подумать, кажется, вообще никогда.

— Простите… о чём вы? — спросила Валентина, окончательно сбитая с толку.

— О живом адвент-календаре.

Гитте улыбнулась. Широко. Валентина увидела блеск её зубов, но не увидела улыбки в глазах.

— Мы очень гордимся, что остаёмся единственной общиной в округе, где ещё чтят этот обычай. Участвует всё меньше людей. А ведь раньше считалось правилом хорошего тона — выставить зелёную свечу на подоконник и присоединиться. Кто не ставил — тот словно отказывал своим, становился чужим. Говорили, раньше каждый день открывали дом: кофе, пироги, адвентские песни… Не только по выходным, как теперь.

Свеча. Знак приветствия. Приглашение.

Валентине стало дурно. Медленно, нехотя в сознание пробивалась мысль: в бредовой речи Хартмута было зерно правды.

«Окно. Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый. Это приглашение!»

Она вздрогнула, словно от невидимого сквозняка.

— Боже… я не знала. Я здесь только учусь и совершенно не готова принимать гостей. Я купила лишь самое необходимое для себя.

— Вы здесь одна? — переспросила Гитте.

— Да.

— Ага… — протянула та.

И так же, как у цветочницы Урзель, лицо Гитте неуловимо изменилось. В её взгляде промелькнуло недоверие. Она чуть наклонилась, пытаясь заглянуть мимо Валентины на каменный пол в прихожей.

— Одна, значит?

— Почему вы спрашиваете? — Валентина обернулась.

И в тот же миг её накрыло сюрреалистическое ощущение, будто она — ассистентка в номере фокусника, и реальность только что подменили ловким движением рук. Как это возможно?

Ещё минуту назад в прихожей висела только её собственная зимняя куртка. Деревянная планка с крючками у лестницы была пуста.

Теперь же рядом с её чёрным пуховиком висело чужое пальто: тёмно-коричневое, кожаное, подбитое светлой овчиной. Оно было как минимум на три размера больше её собственного — и потому бросалось в глаза сразу, безошибочно. Под ним на каменном полу уже расползлась лужица талой воды.

Так, словно его хозяин только что вернулся с долгой прогулки по снегу и повесил его здесь.

Глава 22

Удушье вернулось, сдавив горло. Будто она проглотила слишком большой ком, застрявший в пищеводе. И становилось только хуже, пока Гитте удалялась за её спиной, а Валентина смотрела на пальто так, словно это не одежда, а затаившийся зверь. Тихий, выжидающий, смертельно опасный. Ещё мгновение — и он прыгнет, стоит ей шевельнуться.

«Я, должно быть, его проглядела».

Иного объяснения не было. Пальто — в старческих пятнах, с запахом «Фебриза» и мокрой кожи — могло принадлежать хозяину или бывшему жильцу.