Нет, что‑то здесь не сходится.

– Ты вроде упоминал, что он ни разу не пользовался сомеком.

– В этом‑то все и дело, Герман. Это действительно так.

Можешь мне не верить, но он еще ни разу не ложился в сон.

– Кто же он такой, религиозный фанатик?

– Такое впечатление, что его единственная религия заключается в том, чтобы разорить вас дотла, мистер Нубер, простите за столь откровенное высказывание. Он отказывается продавать. И отказывается объяснять почему. И пока он не принял сомек, он не обязан продавать. Вот так обстоят дела.

– Я где‑нибудь перешел ему дорогу? Почему он так упорно пытается изничтожить меня?

– Он велел передать следующее. Цитирую: «Надеюсь, вы не примете это на свой счет».

Герман покачал головой. Он был в ярости и никак не мог понять, откуда в нем такая злость – и на ком бы ее сорвать. Ничего, управа на этого Дуна найдется.

– Помнишь наш телефонный разговор?

– Герман, если с ним что‑нибудь случится, первым кандидатом на место подсудимого будешь ты, – предупредил Грей. – Кроме того, этим делу не поможешь. Игра закончится еще до окончания официального расследования. И я уже говорил тебе, такие услуги я не оказываю.

– Оказываешь, оказываешь, все оказывают, – оскалился Герман. – Попробуй хотя бы напугать его. Уколи его побольнее.

Грей пожал плечами:

– Попытаемся. – Он поднялся, собираясь уходить. – Герман, я предлагаю тебе обстряпать пока какое‑нибудь небольшое дельце. Сделай немного денег, почувствуй их запах. Познакомься с новыми людьми. Забудь об этой игре.

Не сыграешь Италией в этот раз, сыграешь в следующее пробуждение.

Герман не ответил, и Грей тихонько убрался.

В три часа утра Герман, утомленный треволнениями прошедших суток, наконец заснул.

Примерно в половине пятого его разбудил вой сигнализации, установленной в квартире. Он выкарабкался из кровати и, пошатываясь спросонья, заковылял к двери спальни. Сигнализация была включена для проформы – воры предпочитали не трогать людей его класса, да и какой грабитель полезет в квартиру, когда хозяин дома?

Спустя несколько секунд от его беспокойств насчет проникнувших в дом воришек не осталось и следа. Трое мужчин, поджидающие его у двери, сжимали в руках маленькие, продолговатые кожаные мешочки, чем‑то туго набитые.

И Герман вовсе не горел желанием узнать, что же такое в этих мешочках.

– Кто вы такие?

Незнакомцы ничего не ответили, только двинулись ему навстречу – неторопливо, с ленцой. Он вдруг осознал, что оба выхода из квартиры – и пожарный, и основной – перекрыты. Он попятился обратно в спальню.

Один из мужчин резко махнул рукой, и Герман неожиданно влепился в дверной косяк.

– Не бейте меня, – запричитал он.

Первый мужчина, тот, что был ростом выше остальных, съездил мешочком по плечу Германа. Теперь Герман понял, что в мешочках лежит что‑то очень твердое и бьют они больно. Избиение продолжалось, удары становились все сильнее и сильнее, однако ритм их оставался прежним. Герман стоял словно прикованный к месту, не в силах шага ступить – боль все росла и росла, охватывая все тело. Затем мужчина внезапно переступил с ноги на ногу и‑с размаху ударил мешочком по ребрам. Грудная клетка Германа громко хрустнула. Дыхание его перешло в хрип, и страшная боль, подобная лапам какого‑то великана, начала терзать и выворачивать внутренности.

Боль была невыносимая.

А ведь это было только начало.

***

– Никаких докторов, никаких госпиталей, ничего не надо. Забудь, – сказал Герман, пытаясь говорить в приказном тоне, хотя вырывающийся из разбитой груди голос не слушался его.