– Государыня, – сказал он, – вспомните, что вы королева, королева Англии, мать своего народа. Не поддавайтесь этому неистовому урагану гнева.

Елизавета повернулась к нему; в ее гордых и гневных глазах заблистали слезы.

– Берли, – сказала она, – ты государственный деятель, ты не постигаешь, ты не можешь и наполовину постичь то отчаяние, тот позор, который навлек на меня этот человек!

Почувствовав, что сердце королевы переполнено горем, Берли необыкновенно бережно, с глубочайшим благоговением взял ее за руку и отвел в сторону, к стрельчатому окну, подальше от остальных присутствующих.

– Государыня, – сказал он, – я государственный деятель, но вместе с тем я человек – человек, состарившийся в вашем Совете; у меня нет и не может быть иных желаний на земле, кроме вашей славы и вашего счастья… Умоляю вас, успокойтесь.

– Ах, Берли, – сказала Елизавета, – ты ничего не знаешь! – И слезы потекли по ее щекам, как ни старалась она сдержать их.

– Я знаю все, знаю, моя высокочтимая государыня. Но молю вас, берегитесь, чтобы другие не угадали то, чего они не должны знать.

– Ах! – воскликнула Елизавета и замолкла, словно какая‑то новая мысль внезапно озарила ее. – Берли, ты прав, ты прав, все, что угодно, только не позор! Все, что угодно, только не признание в своей слабости! Все, что угодно, только не казаться обманутой, отвергнутой… Проклятье! Одна эта мысль уже невыносима!

– Будьте только верны себе, моя королева, – сказал Берли, – возвысьтесь над этой слабостью, в которой ни один англичанин никогда не заподозрит Елизавету, если только неистовство вашего разочарования не убедит его в этом.

– О какой слабости вы говорите, милорд? – надменно возразила Елизавета. – Не хотите ли вы намекнуть, что милости, которые я даровала этому тщеславному предателю, были вызваны чем‑то…

Но она не смогла выдержать этот гордый тон и, снова смягчившись, сказала:

– Но зачем я пытаюсь обмануть тебя, мой добрый и мудрый слуга!

Берли склонился поцеловать ее руку, и – редкий случай в летописях придворной жизни – слеза искреннего сочувствия упала из глаз министра на монаршую руку.

Возможно, именно это искреннее сочувствие помогло Елизавете подавить обиду и справиться с бушевавшей в ее душе яростью. Но тем сильнее овладел ею страх, как бы ее гнев не обнаружил перед окружающими обиду и разочарование, которые она стремилась скрыть и как женщина и как королева. Она отвернулась от Берли и решительно прошлась несколько раз по комнате, пока лицо ее не приняло обычного выражения, исполненного достоинства, а движения не стали по‑прежнему величавыми и размеренными.

– Наша государыня наконец пришла в себя, – шепнул Берли Уолсингему, – наблюдайте за ней, но ни в коем случае не перечьте ей.

Затем Елизавета приблизилась к Лестеру и спокойно произнесла:

– Милорд Шрусбери, мы освобождаем вас от вашего пленника. Милорд Лестер, встаньте и возьмите вашу шпагу. Я полагаю, милорд, что четверть часа, проведенные под надзором нашего маршала, не слишком строгое наказание за месяцы лжи перед нами. Теперь мы выслушаем обстоятельства дела. – Усевшись в кресло, она продолжала: – Подойдите, Тресилиан, и расскажите все, что вам известно.

Тресилиан поведал свою историю, великодушно умолчав обо всем, что могло повредить Лестеру, и не сказав ни слова о двух поединках между ними. Очень вероятно, что этим он оказал графу добрую услугу, ибо в тот момент королева воспользовалась бы любым предлогом, чтобы дать выход гневу, не обнаруживая своих истинных чувств, которых она стыдилась, и тогда Лестеру пришлось бы очень плохо.