|
Я тут разговорился в вестибюле с милейшим человеком: он разъезжает по всем восточным штатам, консультирует крупные магазины и компании, как наладить рекламные радиопередачи, зарабатывает чистыми двадцать тысяч в год и при этом два месяца отдыхает. Я объяснил ему, что как раз такая творческая работа тебя интересует, и он сказал, что охотно с тобой познакомится. Я хотел подняться позвать тебя, да побоялся, думал, ты сладко спишь. - Нет, спасибо, - сказал я. Его силуэт двигался взад-вперед, застилая полосу света, пока он снимал пиджак, галстук, рубашку. Он засмеялся. - Значит, послать его подальше, а? Пожалуй, это будет самое правильное. Такой человек за цент горло готов перегрызть. Мне всю жизнь с этими людьми приходилось дело иметь. Очень уж они умничают. Наконец он улегся, перестал шелестеть простынями, и стало тихо, а потом он сказал: - Ты, Питер, о своем старике не беспокойся. Будем уповать на бога. - Я и не беспокоюсь, - отозвался я. - Спокойной ночи. Снова тишина, а потом темнота сказала: - Приятного сна, как говорит наш дед. И от этого упоминания о дедушке я вдруг почувствовал себя в чужой комнате как дома и заснул, хотя в коридоре хохотала какая-то женщина и на всех этажах хлопали двери. Спал я спокойно, крепко, сны шли урывками. Проснувшись, я вспомнил только бесконечную химическую лабораторию, где, словно отраженные в зеркалах, множились колбы, пробирки и бунзеновские горелки из сто седьмого класса нашей школы. На столе стоял маленький стеклянный кувшин, в каких моя бабушка хранила яблочное повидло. Стекло было мутное. Я взял кувшин, приложил к нему ухо и услышал тихий голос, отчетливый, как у врача, который, проверяя слух, называет цифры, и этот голос повторял едва слышно, но явственно: "Я хочу умереть. Я хочу умереть". Отец уже встал и оделся. Он поднял штору и стоял у окна, глядя на город, вползавший в серое утро. Небо было пасмурное, облака, как огромные булки, повисли над кирпичным городским горизонтом. Отец открыл окно, чтобы ощутить дух Олтона, и воздух был уже не такой, как вчера: он стал мягче, тревожней, настороженней. Что-то надвигалось на нас. Внизу на месте вчерашнего портье был другой, помоложе, этот уже не улыбался и, выпрямившись, стоял у своего стола. - А что, пожилой джентльмен уже сменился? - спросил отец. - Смешная вышла история, - сказал новый портье без тени улыбки. - Чарли ночью приказал долго жить. - Как? Что с ним случилось? - Не знаю. Говорят, дело было около двух часов. А мне заступать только с восьми. Он встал, пошел в уборную, упал и умер. Наверное, что-нибудь с сердцем. Скорая помощь приезжала, вы не слышали? - Значит, это по моему другу выла сирена? Просто не верится. Он поступил с нами как истинный христианин. - Я-то его мало знал. Только после долгих объяснений портье с недоверчивой гримасой согласился взять чек. Мы с отцом вывернули карманы и наскребли мелочи, которой хватило на завтрак в передвижном ресторанчике. |
