|
Горбун повернулся и взял ключ о деревянным номерком. - Я отведу вам комнату на третьем этаже, чтоб не мешал шум из бара. - Большое спасибо, - сказал отец. - Написать чек? - Успеете и утром, - сказал горбун с улыбкой, и сухая кожа на его лице заблестела. - Надеюсь, мы не последний день живем. Он повел нас по узкой лестнице, и блестящие перила плавно круглились под моей рукой, как спина исступленной кошки, когда ее гладишь. Лестница огибала зарешеченную шахту лифта, и с каждой площадки перед нами открывались коридоры, кое-где устланные коврами. Потом мы пошли по одному из коридоров, и наши шаги громко раздавались на дощатом полу там, где ковров не было. В конце коридора, за батареей отопления, у окна, выходившего на Уайзер-сквер, горбун сунул ключ в замочную скважину и открыл дверь. Вот она, наша цель: весь вечер мы в неведении приближались к этой комнате с двумя кроватями, окном, двумя тумбочками и висячей лампой без абажура. Горбун зажег свет. Отец пожал ему руку и сказал: - Вы джентльмен и мудрец. Мы жаждали, и вы утолили нашу жажду. Горбун махнул искривленной рукой. - Ванная вон за той дверью, - сказал он. - Там должен быть чистый стакан. - Я хотел сказать, что вы добрый самаритянин, - продолжал отец. - Бедный мальчик совсем с ног падает. - Ничего я не падаю, - возразил я. И когда портье вышел, я, все еще раздраженный, спросил отца: - Как называется эта дыра? - "Нью-йоркец", - ответил он. - Настоящий старый клоповник, правда? Это показалось мне черной неблагодарностью, и я сразу переметнулся на другую сторону. - Скажи спасибо, что добрый старик пустил нас, ведь у нас нет за душой ни цента. - Никогда не знаешь, кто тебе настоящий друг, - сказал отец. - Голову даю на отсечение, знай эта дрянь Дэвис, что сослужила мне службу, ее всю ночь душили бы кошмары. - А _почему_ у нас нет денег? - спросил я. - Этот вопрос я задаю себе вот уже пятьдесят лет. Хуже всего то, что завтра придется подписать чек, а это будет обманом, потому что в банке на счете у меня двадцать два цента. - А получка? Ведь уже середина месяца! - Дело к тому идет, что мне вообще ее не видать, - сказал отец. - Когда в школьном совете прочтут отзыв Зиммермана, они еще с меня деньги взыщут. - Да кто эти отзывы читает? - буркнул я, злясь, потому что не знал, раздеваться мне или нет. Я не хотел показывать ему свои пятна, так как это всегда его огорчало. Но ведь он все-таки был моим отцом, и я, повесив куртку на шаткий, скрепленный проволокой стул, начал расстегивать красную рубашку. Он повернулся и взялся за ручку двери. - Ну, надо двигать, - сказал он. - Куда еще? Передохнул бы наконец. - Нужно позвонить маме и машину запереть. А ты ложись, Питер. Тебя сегодня чуть свет подняли. Мне всегда тяжело тебя будить, сам с четырех лет недосыпаю. Ты заснешь? Или принести тебе из машины учебники, будешь учить уроки? - Не надо. |
