|
Мы стояли возле длинного блочного склада пивоваренного завода; его рифленые зеленые двери были закрыты наглухо, захлопнуты со стуком, и отголосок этого стука, казалось, еще сковывал воздух. Пьяный стал дергать отца за отвороты пальто, всякий раз шевеля пальцами так, словно стряхивал вошь или приставшую нитку. - Десять долларов, - сказал он. - Десять долларов, и я - молчок! - Он прижал три посинелых пальца к распухшим фиолетовым губам и не отнимал, словно пробовал, долго ли он сумеет удерживать дыхание. Наконец он убрал пальцы, выдохнул пушистый клуб морозного пара, улыбнулся и сказал: - Так вот, значит. За десять долларов я ваш со всеми потрохами. - Он подмигнул мне: - Ну как, мальчуган, договорились? Сколько он тебе платит? - Он мой _оте-ец_, - с возмущением настаивал я. Отец растирал свои бородавчатые руки под фонарем, он был такой прямой, что казался неживым, как будто его мгновение назад зарубили насмерть и сейчас он рухнет на землю. - Пять долларов, - сразу спустил цену пьянчуга. - Паршивую пятерку. - И, не дожидаясь ответа, сбавил еще: - Ну ладно, один. Разнесчастную долларовую бумажку мне на выпивку, чтоб я не замерз как собака. Давай, шеф, раскошеливайся. А я укажу вам гостиницу, где не задают никаких вопросов. - Гостиницы для меня дело знакомое, - сказал отец. - Во время кризиса я работал ночным портье в этой старой развалине "Осирисе", покуда она не закрылась. Клопы там стали такие же толстые, как проститутки, клиенту и не разобрать было. Вы, наверное, "Осирис" не помните? Пьянчуга перестал усмехаться. - Сам-то я из Истона, - сказал он. И я с удивлением заметил, что он гораздо моложе отца; по сути дела, он был просто мальчишка, как я. Отец порылся в кармане, наскреб мелочи и отдал ее молодому человеку. - Я дал бы вам больше, друг мой, но у меня, право, нет. Это последние мои тридцать пять центов. Я школьный учитель, а нам платят поменьше, чем на фабриках. Но мне было очень приятно с вами побеседовать. Позвольте пожать вашу руку. - И пожал. - Вы прояснили мои мысли, - сказал он пьянчуге. Потом он повернулся и пошел назад, туда, откуда мы пришли, и я поспешил за ним следом. От света звезд и всего этого сумасшествия мне показалось, что кожа у меня стала прозрачной и ее распирает все то, чего мы хотели и не смогли достичь: черная машина; наш дом, моя мама, которая там, далеко от нас, наверное, уже места себе не находит. Мы шли теперь против ветра, и прозрачная маска холода сковывала мое лицо. Сзади без умолку, как орел в бурю, кричал пьянчуга: - Ну молодец! Ну молодец! - Куда мы? - спросил я. - В гостиницу, - ответил отец. - Этот человек меня образумил. Тебе надо согреться. Ты моя гордость и радость, сынок. Надо беречь сокровища. Тебе необходимо выспаться. - Нужно позвонить маме, - сказал я. - Ты прав, - согласился он. - Ты прав. И когда он повторил это дважды, я почему-то подумал, что он этого не сделает. |
