|
Но когда мы снова вышли на темную улицу, он сказал мне: - Этот бедняга болтал бог весть что, Питер. Я сам всю жизнь блефовал, меня не проведешь. Он, что называется, нес околесицу. Удивляюсь, как это он дослужился до управляющего таким большим гаражом, ему и с самим собой не управиться. Поступил так, как и я бы часто поступал, дай мне волю. - Куда же мы теперь? - Назад, к машине. - Да ведь она сломана! Ты же знаешь. - Знаю, но как-то не верится. У меня такое чувство, что теперь она пойдет. Ей надо было только дать отдохнуть. - Но у нее же не просто мотор застыл, испортилось что-то в ходовой части. - Это он мне и втолковывал, да только я, по тупости, никак понять не могу. - Но уже скоро десять. Может, позвоним маме? - А чем она нам поможет? Самим надо выкручиваться, сынок. Горе неудачнику. - Ну, я одно знаю - раз машина час назад не шла, она и теперь не пойдет. И к тому же мне холодно. Как я ни старался, но не мог нагнать отца - он все время шел на шаг впереди. На Седьмой улице из темного подъезда, шатаясь, вышел пьяный и увязался за нами. Я подумал было, что это наш утренний пассажир, но пьяный был пониже ростом и еще более опустившийся. Волосы у него, взъерошенные, как грива у грязного льва, стояли торчком, окружая голову подобием нимба. Весь он был в каких-то лохмотьях, а поверх накинул видавшее виды пальто, и пустые рукава болтались и трепыхались вокруг него, когда он выписывал вензеля. Он спросил отца: - Куда мальчишку ведете? Отец предупредительно замедлил шаг, чтобы пьяный, который споткнулся и чуть не упал, мог нас нагнать. - Простите, мистер. Что вы сказали? - спросил он. Пьяный четко и не без удовольствия выговаривал слова, как актер, который сам любуется собой на сцене. - Ха-ха-ха, - засмеялся он тихо, по раскатисто. - Грязный вы человек, вот что. Он погрозил пальцем перед самым носом отца, и его палец качался, как автомобильный стеклоочиститель, а сам он плутовато поглядывал на нас. Весь оборванным, он, несмотря на мороз, был веселехонек; лицо у него было плоское, твердое и блестящее, мелкие зубы засевали усмешку, как зернышки. Он обратился ко мне: - А ты, мальчуган, беги домой, к маме. Пришлось остановиться, потому что он преградил нам путь. - Это мой сын, - сказал отец. Пьяный повернулся к нему так резко, что вся его одежда встопорщилась, будто птичьи перья. Казалось, он и одет-то не был, а просто крыт тряпками - слой на слой ветхих разношерстных лохмотьев; и голос у него был тоже чудной - хриплый, надтреснутый, едва слышный. - Как вам не стыдно врать? - сказал он печально отцу. - Как не стыдно врать в таком серьезном деле? Отпустите мальчика домой, к маме. - Именно туда я и стараюсь его отвезти, - сказал отец. - Да вот проклятая машина ни с места. - Это мой отец, - сказал я, надеясь, что пьяный отвяжется. |
