***

– Слушай, а ты что, правда перед моей афишей стоял? – вдруг возвращается Марик к ускользнувшей мысли. – Там, в Тамбове. И что, правда мне завидовал? Ты – мне?!

До дома они так и не дошли, дошагали до сквера напротив дома Агдавлетовых и решили перекурить. В сквере в столь поздний час никого, все лавочки в их распоряжении.

– Правда, – кивает Кигель. – А что ты удивляешься? Забыл, какая у тебя была популярность? Как зрители чуть ли не на люстрах висели, в проходах друг на друге сидели? Мне такая любовь и не снилась даже потом, спустя лет десять. Я мог собрать три-четыре раза зал в одном городе, да. Меня с удовольствием слушали, но такого обожания, толп поклонниц никогда не было.

– Андрей, ну прекращай кокетничать. Были у тебя поклонницы, я сам видел. Вспомни, как мы в Минске вместе выступали, – возражает Волк. – Лет пять назад. Или шесть?

– Семь, – поправляет Кигель. – А что там такого особенного было в Минске?

– Наливай, – усмехается Марик. – А то мы тут замёрзнем под ваши рассказы о боевых подвигах.

– Куда я тебе налью? – удивляется Волк. – Хоть бы стаканы одноразовые взяли, раз решили в парке бухать.

– Мы не решали, это импровизация, Лёнечка. Ну пошли домой.

– Никуда я не пойду, – ворчит Андрей. – Я только сел. Что вы как барышни? Стаканы им. Может, ещё лимончика порезать? По кругу бутылку пустили, и всё. Первый раз, что ли?

– Да не то чтобы первый, – хмыкает Волк. – Но раньше напитки у нас были попроще. «Мартель» из горла – это сильно.

– Нормально. Так что там в Минске так тебя впечатлило?

***

В Минске шёл проливной дождь. Леонид Витальевич зябко кутался в пальто, стараясь повыше поднять воротник, чтобы не простудить драгоценное горло. Им, конечно, подали машину к трапу, но пока до неё спустишься, пока усядешься, потом опять вылезать, проходить через здание аэропорта, садиться в другую машину. Их повезли сразу на место вечернего выступления – до начала концерта оставалось всего два часа, и заезжать в гостиницу смысла не имело. С точки зрения Андрея, который сидел рядом с Волком и что-то непрерывно писал в записной книжке. Ему, казалось, ни перелёт, ни непогода нипочём, он был поглощён какими-то московскими делами и не обращал никакого внимания на недовольство Лёни.

– Организация отвратительная, – ворчал Волк. – Я бы сейчас под душем горячим постоял, кофе выпил хотя бы. Как я должен выходить к зрителям и петь, если у меня глаза не открываются?

– Поднимите мне веки, – хмыкнул Кигель, не переставая писать. – Сделают тебе кофе на площадке, в чём проблема-то?

– Душ мне тоже организуют?

– Душ тебе в любом случае грозит. Посмотри, дождь косой. Сцену точно будет заливать.

– Потрясающе! Зачем мы вообще согласились работать на открытой площадке в нашем-то возрасте?

– В каком возрасте? Я себя развалиной ещё не чувствую. С удовольствием спою сегодня для минчан. Лёня, прекрати ныть. Мы приехали сюда праздник людям устраивать. Святой, между прочим, праздник. Ветераны соберутся. Имей совесть!

– Самая подходящая погода для ветеранов, чтобы на улице концерт посмотреть.

– Лёня!

– Я прошу каких-то царских условий? Золотой унитаз в номере и шампанское к завтраку, как наши с тобой молодые коллеги? Я прошу человеческого отношения! Пары часов отдыха в гостинице.