Но полиция никого не стала разгонять. Полицейский автомобиль припарковался в сторонке. Очевидно, стражи порядка решили просто проконтролировать ситуацию.

– Я не смогу так выступать! Как будто мы оккупанты какие-то! Ты представь, как сейчас будет настроен зритель! – возмущался Лёнька, тщетно пытаясь завязать галстук-бабочку дрожащими от волнения руками. – Они не песни наши будут слушать, а думать, что же мы за чудовища такие! Да у меня уже голоса нет!

– Тебя послушать, у тебя его никогда нет, – не выдержал Андрей. – Пой задницей! Хватит уже ныть! Марат, хоть ты скажи ему!

– А что я скажу? – Марик сидел напротив зеркала и сосредоточенно подрисовывал брови, делая их ещё чернее, чем предусмотрела природа. – У меня тоже нет никакого настроя выступать. Голос есть. А настроя нет.

– Слушайте, вы кисейные барышни или советские артисты? Если все будут такие нежные, мы никогда коммунизм не построим!

– А мы его и не построим, – буркнул Лёнька. – Лично мы даже и не пытаемся. Мы именно что артисты, а не шахтёры в забое, которые пятилетку за три года выполняют.

– Лёня! – одёрнул его Марат. – Ты не дома на кухне.

Андрей только головой покачал и в очередной раз подумал об отчётах, которые ему придётся сочинять для Геннадия Семёновича. Потому что писать правду о том, как они гастролировали в Мадриде, нельзя ни в коем случае.

– Ну хотите, я первый на сцену выйду? – предложил он.

– По программе же Маша первая, – удивился Лёня. – А потом я.

Согласно сценарию Андрей выступал после Волка, а Марат завершал концерт.

– Я помню. Но вы все так переживаете, что я готов пойти первым. И спорю на что хотите, я заведу зал! На суточные свои спорю! Если не заведу, я вас кормлю тапасом с пивом каждый день до конца гастролей!

– А если мы проиграем? – заинтересовался Марик. – Мы тебя кормим? Я согласен!

– И я, – поддержала Маша.

– Ну ладно, – буркнул Лёнька. – Да помогите мне кто-нибудь с бабочкой, чёрт бы её побрал!

– Давай завяжу, недоразумение, – засмеялась Машка.

И всем как-то сразу стало легче. Как будто их только что заключённое пари отменяло все проблемы, и враждебно настроенная публика теперь казалась только интересным испытанием.

– Что вы ещё задумали? – рассердился Михал Михалыч, когда Андрей сообщил ему об изменениях в программе. – Вы всех запутать хотите? Конферансье, оркестр? Мы же репетировали!

– Ну сами посудите, Михал Михалыч, мы не знаем, что за публика в зале собралась. Кто их поймёт, этих капиталистов? А вдруг провокатор? Банку какую-нибудь на сцену кинет или ещё что? А у нас первой Маша выходит. Не дело девушку им на растерзание отдавать. Давайте я первым пойду, разведаю территорию, так сказать.

– На войне вы, что ли? – проворчал Михал Михалыч. – Ну давай. Только с конферансье сам будешь договариваться, у меня от его ломаного русского изжога.

Это оказалось меньшей из проблем. А оркестру Ройзмана вообще было всё равно, что за чем играть, на то они и эстрадный коллектив, чтобы на ходу перестраиваться. Так что на сцену первым вышел Андрей. Бодро, решительно, как он и любил. Поприветствовал зрителей жестом и сразу начал петь. Первая песня, вторая. Аплодисменты в конце раздавались вежливые, но лица в зале оставались напряжёнными. Не менее напряжёнными были лица Марата, Лёни и Маши, стоявших в кулисах и внимательно наблюдавших за тем, что происходит на сцене.

Андрей допел третью песню, после которой следовало передать микрофон Маше. Но зал оставался сдержанно-равнодушным, и он прекрасно понимал, как сложно придётся Маше. Да и условие пари не выполнено! Он повернулся к Ройзману:

– Иосиф Михайлович, а можно ещё «Катюшу»?

Ройзман плечами пожал.