Он задумался о боезапасе и повернулся к Самсонову, запросив сводку.

— Израсходовано двенадцать ракет «Москит-2», остаток двадцать восемь. Израсходовано шестнадцать ракет С-300, остаток сорок восемь. Израсходовано тридцать две ракеты «Клинок», остаток девяносто шесть. Зенитные орудия израсходовали около пяти процентов снарядов. Носовое 100-мм орудие выпустило шесть снарядов из тысячи. Снаряды к 152-мм орудиям и торпеды не использовались. То же касается и вспомогательных противокорабельных ракет.

Капитан потер руки. Не считая противокорабельных ракет «Москит», а также почти полного боезапаса ракет С-300, в его распоряжении были замечательные 152-мм орудия, все еще не вступавшие в дело. Кроме того, у него были еще две пусковые установки ударных ракет с десятью ракетами каждая.

— Мы получили дополнительный боекомплект ракет MOS-III «Старфайер»? И что насчет ударных ракет?

— Нет, капитан. Стрельбы этими ракетами не планировались, поэтому дополнительный боекомплект не был принят на борт. Но мы имеем стандартный боекомплект из десяти ракет для обеих систем.

Карпов молча обдумал ситуацию. С этими двумя боекомплектами всего у него находилось в распоряжении сорок восемь ракет, способных наносить удары по вражеским кораблям. Оба зенитно-ракетных комплекса были проверены и готовы, но ему следовало быть экономным в использовании противокорабельных ракет в ближайшие дни. Нужно было уточнить еще один аспект.

— Что насчет спецбоеприпасов?

Самсонов поднял глаза.

— Прошу прощения, капитан, но я не имею этой информации. Только адмирал имеет допуск к информации по состоянию специальных боевых частей.

Верно, подумал Карпов, и у адмирала имеется ключ на шее, как и у меня. — Благодарю, Самсонов, — спокойно сказал он.

Проблема заключалась в том, что для постановки ядерной боеголовки на боевой взвод и запуска оснащенной ей ракеты требовались оба ключа, по крайней мере, если система была настроена по умолчанию. Если он намеревался заполучить в свои руки второй ключ, пришло время сделать это, пока адмирал был нездоров. Но как сделать это, не вызвав недовольства экипажа? Он знал, что их любовь и уважение к адмиралу Вольскому могли стать непреодолимым препятствием, если бы ситуация дошла до открытого противостояния.

Он пристально рассмотрел ситуацию. Орлов был на его стороне. Орлов был хорош в кабацкой драке, а Карпов слишком хорошо понимал важность прямых и решительных действий. Проблема была не в Орлове, подумал он, а во мне! У меня все еще начинали дрожать колени, когда я думал о том, что адмирал скажет и сделает, когда узнает.

Он утешил себя мыслью о том, что Орлов, похоже, поддержал его, но решиться ли взрывоопасный начальник оперативной части не отходить на задний план, когда Вольский вернется на мостик? А что насчет остальных офицеров? Роденко подчинялся тому, кто нес вахту на мостике. Он подумал, что мог положиться на Самсонова, Федоров был очевидной кисейной барышней, а Тарасов выглядел несколько потерянным, привычно вслушиваясь в шумы моря и словно витая где-то очень далеко. Но о чем он думал на самом деле? Все старые страхи и сомнения, всегда беспокоившие его в трудные времена, вновь заявили о себе. Однако что сделано, то сделано.

Как там адмирал? Сколько у него было времени прежде, чем Вольский встанет на ноги? Мог ли он поговорить с адмиралом, объяснить ему ситуацию, убедить в своей правоте? Мог ли он заставить того увидеть возможности, открывшиеся перед ними? Он мог настаивать на использовании ядерного оружия, но что делать, если адмирал не согласится?

Карпов был расстроен и обеспокоен.