Как вы и сами понимаете, ничего предосудительного в вышеназванном фельетоне не было, но, чтобы продемонстрировать общее настроение тех дней, я все таки хочу обратить внимание читателя на одну деталь: на другой день в другой, еще более благонадежной, газете появилось открытое письмо некоего Альфреда Крицмайера, не то виконта, не то барона, который упрекал Крайнева в цинизме и пренебрежительном отношении к национальным чувствам великороссов, ссылаясь при этом на то обстоятельство, что убийцей вышеозначенной дамы оказался герой Балканской войны.

"Вполне возможно допустить, что все происходившее так и случилось, как это описано у г. Крайнева (кстати, а не болгарин ли он?), – писал не то виконт, не то барон, – но все мы были бы ему в значительной степени более благодарны, если бы убийцей оказался пусть и в самом деле ее брат, но не волонтер, а пропагатор и социалист, ибо это отражало бы истинное положение дел в нашем обществе. Развязанная социалистами и практически осуществленная г. Нечаевым вакханалия убийств резко контрастирует с той общей атмосферой приподнятости и верноподданнических чувств, которыми ныне охвачена вся Россия".

– Вот так! – воскликнул Владимир Кириллович, встретив ввечеру зашедшего к нему Зарубина с той самой злополучной газетой в руках. – Наш уважаемый барон или виконт прямо таки слезно умоляет меня спровоцировать какое нибудь зверское убийство, в котором принял бы участие закоренелый пропагатор или злодей социалист. Как вам это нравится?

– Действительно, довольно странное письмо, – сказал Всеволод Ильич, усаживаясь в предложенное ему Крайневым кресло. – Но и вы, Владимир Кириллович, тоже хороши: неужели и в самом деле нельзя было обойтись без этого героя?

– Представьте себе, нет, – резко возразил Крайнев. – Да что бы и вы сказали, ежели бы я, описывая вашу несостоявшуюся дуэль, ошарашил читателя, скажем, такой пикантной картинкой: некто Всеволод Ильич Зарубин, спровоцировав ссору, вызвал на поединок всеми уважаемого патриота графа Скопина с твердым намерением убить его; к счастью, судьба распорядилась иначе – графа предупредили, что поручик, бросивший ему вызов, известный социалист и действует по заданию тайной организации, членом которой он состоит, будучи завербован в нее османами во время своего пребывания в Сербии. Граф, рассудив благоразумно, как человек, хорошо знающий цену своей жизни, принадлежащей Отечеству и императорской фамилии, не явился на место поединка, а послал штабс капитана Гарусова, который и был прикончен на месте и оставлен в лесу с приколотой на груди запиской: "Так будет со всеми, кто служит царю".

– Браво! – Зарубин язвительно улыбнулся. – Да уж не сочиняете ли вы свои фельетоны, не выходя из дома, а, Владимир Кириллович?

– Что за дикая мысль? – проворчал Крайнев. – Неужели вы и в самом деле подумали, что заметка, о которой идет речь, была придумана и записана мною в этой комнате между двумя чашечками крепкого кофе?

– Все может быть, – покачал головой Всеволод Ильич. – Не потянут же вас за нее в суд, где непременно потребуется выставить свидетелей.

Крайнев побледнел:

– Ну, знаете ли, у вас богатая фантазия.

– Да, пожалуй, – тотчас же согласился Зарубин. – Фантазировать я любил с детства и часто затруднял своих родителей: почти для любой своей шалости я находил благовидный и вполне правдоподобный предлог.