– Так скоро? – удивился Крайнев.

– Дела, знаете ли. – Он помедлил, словно обдумывая что то очень важное и не решаясь сказать. Но вдруг решился: – Очень прошу вас не обижаться за мои… фантазии. Вы мне действительно симпатичны, и я бы не хотел… Словом, не всяк тот пьян, кто выглядит пьяным. Имейте это в виду на будущее. А заметка ваша об убийце весьма прозрачна, я неспроста говорил. Будьте осторожны, и всего вам доброго. Бог знает, свидимся ли еще когда?

– Вы снова на театр войны?

– И да и нет, – сказал Зарубин, улыбнулся и быстро вышел.

Крайнев в задумчивости остановился перед дверью.

41

"КАКАЯ ЖЕЛАТЕЛЬНА ВОЙНА?"

(из передовой статьи газеты "Неделя")

"Мы считали недавно, что политическое бескорыстие – глупость, а бессодержательный энтузиазм не больше, как народное бессердечие.

Что то хитро и неясно. Какая же должна быть корысть от вмешательства России в славянские дела? Земли, кажется, у нас довольно, и на Восток мы дотянулись до Китая и до Индии. Или нам нужно тянуться и на юг, пока нас не остановит океан? Но еще император Николай говорил, что ни один русский не захочет, чтобы Московский кремль был перенесен в Константинополь. Ясно, что корысть наша не в турецкой земле, и помощь южным славянам мы продаем не за деньги, как продавали ее швейцарцы. Кровь за деньги не продается. В чем же должна быть наша корысть? Корысть русской политики проста и ясна. До сих пор все славянское движение и вся сербская война были делом чисто народным. Превратится ли война в европейскую, характер ее от этого не изменится. Общее стремление нашей народной политики, ее задача, цель и корысть – в тех общенародных движениях славянского Юга, которым европейская политика дала название Восточного вопроса. Вопрос этот в том, чтобы на юге Европы была иная, свободная комбинация народов… Это первая война за национальную свободу народов, война, которая в политике должна выдвинуть новый аспект, до сих пор в ней не действовавший. Для дипломатов, которые все успехи привыкли мерить границами государств, вопрос о свободе может представиться неуловимой мечтательностью и расплывающейся утопией. Но если Россия теми жертвами, которые принесет Сербии, и той кровью, которую она прольет за славян, купит сознание своих национальных стремлений, если она сделает хотя один шаг вперед во внутренней и внешней политической зрелости и поймет, за что именно она отстаивала сербов, – разве этот урок не будет для нас лучшим политическим уроком и самым дорогим подарком?.."

Николай Григорьевич Столетов отложил в сторону дочитанную газету и посмотрел за окно.

В последние дни, особенно после внезапно наступивших холодов, все чаще оставаясь дома, он предавался размышлениям, среди которых немалое место занимали и вопросы политические.

Он понимал, что постепенно нараставшее в народе напряжение непременно должно разрядиться взрывом. Не вызывала в нем сомнения и та роль, которую он готов был сыграть в назревающих событиях. Не относя себя к довольно распространенному в ту пору типу генералов, к которому принадлежали Черняев и Скобелев младший, то есть не чувствуя в себе готовности на оправданные обстановкой безрассудства, он тем не менее не причислял себя и к числу тех, кто честно и с чувством долга исполняет чужую волю. Привычка к дисциплине и личная организованность были уже укоренившейся чертой его характера, и тем не менее в случае необходимости он чувствовал себя способным на решительные поступки, и одним из таких поступков было его твердое намерение в день открытия военных действий требовать своего немедленного в них участия.

Вот почему его все более тревожило и то обстоятельство, что он до сих пор не был отозван из отпуска, хотя такого распоряжения следовало ожидать еще и раньше.