Вынужденное безделье, скрашенное на первых порах воспоминаниями о детстве и близостью родных, теперь начинало его тяготить. К тому же ему так и не привелось встретиться с женой и дочерью, которые, вернувшись весной из Женевы, недавно уехали погостить к полоцкой тетушке Наталье. Винить в этом было некого, так как он сам не удосужился заранее предупредить их о своем отпуске.

Забота и всеобщее внимание, которыми Николай Григорьевич был окружен в доме, вызывали в нем трогательную благодарность и нежные чувства, которые он особенно остро испытывал по отношению к матери.

Хлопотливая Александра Васильевна, быстро привыкнув к взрослому сыну, которого видела реже всех остальных своих детей, называла его не иначе как "мальчиком" и баловала ватрушками и топленым молоком прямо из печи (любимое его детское лакомство), но от одной из странностей так и не смогла избавиться: стоило только Николаю надеть парадный генеральский мундир с аксельбантами и орденами, как она сразу же впадала в совершенно необъяснимую робость и обращалась к нему неизменно на "вы", хотя тут же и добавляла по матерински и по домашнему ласково: "Коленька".

Большой отрадой для Николая Григорьевича был неожиданный приезд во Владимир его сестры Вареньки, милой Бабетт, как ее называли в детстве, бывшей замужем за архитектором Филаретовым. С ней да еще с заходившим иногда старинным другом семьи Столетовых, довольно известным в своем кругу инженером путейцем Михаилом Михайловичем Рангом, он мог говорить о чем угодно все вечера напролет. Варя отлично знала современную французскую литературу, а Ранг вспоминал о своем участии в строительстве Московско Нижегородской железной дороги; кроме того, он был еще и страстным краеведом, собрал богатейшую библиотеку и время от времени публиковал свои статьи не только во "Владимирских губернских ведомостях", но и в газете "Голос", и в журнале "Русская старина".

Однажды все втроем они навестили друга покойного отца – Митрофана Ивановича Алякринского.

Николай Григорьевич помнил его с детства; Митрофан Иванович часто бывал в их доме, еще чаще его можно было встретить на улицах города, спешащим, опираясь на палочку, по вызову больных. Имя его было хорошо известно не столько среди состоятельных горожан, сколько среди бедняков, которые не могли пользоваться услугами официально практикующих врачей. Он помогал обездоленным полезными советами и лекарствами и, в меру своих сил, также и деньгами. Последнее обстоятельство снискало ему славу, с одной стороны, бескорыстнейшего человека, бессребреника и покровителя бедных, с другой – чудака и идеалиста.

За последние годы, говорил Ранг, он сильно сдал, и, действительно, они застали его в постели: Митрофан Иванович был бледен и очень худ; щеки его были покрыты седой, неряшливой щетиной, но впавшие глаза смотрели по прежнему молодо и пытливо.

Николая Григорьевича, конечно же, он не узнал; появление в его комнате генерала вызвало на его лице минутное смятение, но скоро все выяснилось, и старик растроганно прослезился. Как совершенно естественно было ожидать, он жил в основном своим прошлым, но и здесь частенько сбивался, путал имена и годы. Михаил Михайлович иногда поправлял его, а иногда и сам не мог уже вспомнить какого нибудь примечательного события – тогда они оба вздыхали и виновато улыбались.

Прислуживавшая Митрофану Ивановичу бойкая старушка (одна из сирот, которую он в свое время вылечил от тифа и поставил на ноги, после чего она так и осталась в доме, а теперь была для него человеком незаменимым) поставила самовар и подала к чаю варенья и бубликов. Сам Алякринский встать не мог и пил чай лежа; его поила из ложечки все та же старушка и делала это не только умело и заботливо, но даже с любовью.

Было у Столетова и еще два визита, которые, пожалуй, больше напоминали не встречу, а прощание, – в семью бывшего директора гимназии Николая Ивановича Соханского и в дом учителя истории Алексея Николаевича Шемякина.