Ни того, ни другого уже не было в живых.

Пора было подумывать и об отъезде.

Наконец то Николай Григорьевич получил предписание прервать свой отпуск и срочно возвращаться в Петербург. Через день он уже был в военном министерстве, где вышколенный и франтоватый офицер для особых поручений вручил ему письмо Милютина.

"В числе предположенных мер для облегчения движения наших войск на Дунай, – писал Дмитрий Алексеевич своим убористым почерком, – имеется в виду организовать несколько болгарских дружин, которые послужили бы ядром дальнейшего развития болгарского ополчения.

Для общих распоряжений по формированию этих дружин полагалось бы дело это поручить ген. м. Столетову.

В помощь ему будут назначены несколько штаб офицеров и в том числе бывший полк. Кишельский, который отправился уже в Бухарест.

Прошу сделать надлежащее распоряжение относительно ген. м. Столетова по ближайшим указаниям е. и. в. великого князя Николая Николаевича.

Д. Милютин".

Удивленный столь необычным и, как ему показалось, не очень лестным поручением, Николай Григорьевич не предполагал, да и не мог предположить в те дни, что записка военного министра круто повернет всю его дальнейшую судьбу и что имена многих генералов, его однокашников по академии Генерального штаба и сослуживцев, получивших куда более почетные назначения, померкнут в виду той славы, которой он в скором времени удостоится.

А пока, ничем не выдавая своего разочарования, с присущей ему дисциплинированностью и энергией он немедленно приступил к выполнению возложенных на него министром обязанностей.

Из дневника Д.А. Милютина:

"16 октября. Суббота. – …Сегодня мы собрались по обыкновению у государя, после завтрака, чтобы выслушать полученные известия. По лицу государя уже можно было догадываться, что известия неудовлетворительные; государь имел вид расстроенный, как будто после слез, щеки впалые. И действительно, нечему было радоваться… Письмо императора австровенгерского пропитано иезуитизмом. Так же, как и в первом письме, он предоставляет России действовать одной и вступить в Болгарию, но не считает возможным обещать какое либо содействие со стороны Австрии, кроме только сохранения нейтралитета, и в этом смысле предлагает заключить секретный договор, причем довольно ясно дает понять, что Австро Венгрия и без всяких в отношении к нам обязательств воспользуется вступлением нашим в Болгарию, чтобы втихомолку прихватить себе Боснию.

По прочтении письма Франца Иосифа… начались препирания между государем и канцлером. Последний не видел ничего худого в австрийском ответе и заботился только о том, каким порядком заключить предлагаемую секретную конвенцию, для которой материалы должны быть доставлены Военным министерством. Государь же находил циничным ответ своего союзника, указывал на изолированное наше положение. Мы принимаем на себя всю ответственность, начиная войну, рискуем поднять против себя целую коалицию и не домогаемся никаких выгод, никаких вознаграждений; Австрия же, ничем не рискуя, свалив на нас всю ответственность, заберет себе Боснию, округлит свои границы и предоставят Англии львиную долю в наследии покровительствуемой ею Турции. Государь говорил горячо против увлекающихся симпатиями к братьям славянам, прямо указывая на императрицу и наследника цесаревича. В заключение сказал, что по важности обстоятельств отлагает дальнейшие суждения и заключения до завтрашнего дня.

В 5 м часу приехали в Ливадию (сухим путем от Севастополя) цесаревич с детьми и великий князь Николай Николаевич. Последний немедленно же по приезде имел длинный разговор с государем, а после обеда пришел ко мне, и до 11 го часа мы толковали о предстоящей войне. Великий князь, чуждый всяких политических соображений, хотел бы, чтобы немедленно была решена мобилизация войск. С военной точки зрения он совершенно прав: чем позже, тем мобилизация и передвижения войск будут труднее и тем менее останется времени для зимней кампании, которая при всех своих затруднениях выгоднее для нас, чем отсрочка до весны.