У мадам Леваже Бек Назарову встречали с шиком, усаживали на красный бархатный диванчик с кокетливо витыми ножками, угощали крепким кофе и развлекали великосветскими сплетнями, которые поначалу были ей интересны, а потом вызвали раздражение и тупую головную боль.

Платье ей не понравилось, она выговаривала резко; мадам Леваже, слушая ее, менялась в лице и смешно, как гузку, морщила накрашенные губки. "Но, Мари!" – бормотала она расстроенным голосом.

"Все, все, переделайте все", – оборвала ее княжна. Она отодвинула чашечку с кофе, вынула из сумочки папироску и, закинув ногу на ногу, закурила. Это был вызов. Мадам Леваже едва сдержалась: она не жаловала эмансипированных девиц, но княжна была княжна – это во первых, а во вторых, она щедро платила. Заискивающе улыбаясь, француженка проводила ее до двери.

"Не извольте беспокоиться, мадемуазель, – пообещала она на прощание. – Все ваши пожелания будут нами исполнены…"

Бек Назарова не удостоила мадам даже кивка: в лихо пролетавших по Невскому санках она распознала Зарубина; легкомысленный и здоровехонький молодой офицер посматривал по сторонам из под нахлобученной на лоб мохнатой волчьей шапки.

"Гони, гони!" – Мари проворно вспорхнула в возок. "Подлец, – мстительно думала она о Зарубине, – он не принял меня умышленно, заставил унижаться перед пьяным лакеем… У него другая женщина!"

Но санки с молодым офицером уже растворились в мглистой дали проспекта.

На площади перед Казанским собором, выдыхая белые клубы пара, грудилась большая толпа.

"А это еще что за столпотворение?" – удивилась княжна. На приступках собора у главного входа и вдоль всей колоннады народ стоял еще гуще: все больше мастеровые и студенты, но встречались среди них и прилично одетые господа. В толпе растерянно шныряли дворники; несколько полицейских, сгрудившись, топтались на тротуаре. Вид у всех был возбужденный.

Бек Назарова остановила возок.

– Скажи ка, любезный, – обратилась она к стоящему поблизости от нее фабричному, – по какому случаю богослужение?

Фабричный обернулся; это был еще совсем молодой паренек со светлым пушком на губе и щеках и озорно сверкающими голубыми глазами.

– По рабу божьему Николаю. – Помолчал и дружелюбно добавил: – Вы бы проезжали, барынька: а то, не приведи Бог, зашибут…

Тут вся толпа подалась вперед, на приступок раскованно взбежал студент в башлыке, вскинул руку:

– Товарищи! Мы только что отслужили молебен во здравие Николая Гавриловича и других мучеников за народное дело. Вам, собравшимся здесь работникам, давно пора знать, кто такой Чернышевский…

Последние слова потонули в гуле голосов, толпа встречала студентов одобрительно; но вот все замерли, и снова стал слышен оратор:

– Мы собрались, чтобы заявить здесь перед всем Петербургом… перед всей Россией… наше знамя – их знамя… На нем написано: земля и воля крестьянину и работнику! Вот оно, это знамя, – да здравствует земля и воля!..

Многие закричали "ура" и "живио"; закричал "ура" и стоявший рядом с санками мастеровой, он даже сорвал с головы и подкинул в воздух свой заячий треух.

Княжна Бек Назарова, привстав, глядела вокруг себя с недоумением. Всеобщее ликование нарастало. Кто то развернул на приступках собора красное полотнище – толпа разделилась и стала быстро растекаться в разные стороны по Невскому проспекту.

Послышались свистки, откуда то опять вынырнули дворники, синие мундиры полицейских замелькали среди людей, неподалеку от санок завязалась жаркая потасовка.

Перед лошадьми возник унтер (сорванный погон болтался на рукаве), взял под козырек:

– Прошу вас, мадемуазель.