Распущенной Бек Назарова не была, оригинальной – пожалуй.

Мужчин всегда тянуло к ней, хотя они и побаивались ее острого язычка. Увлекшись ею, граф Скопин позволял ей вить из себя веревки. Над ним подшучивали, но он не отступался, тщательно следил за собой, молодился как мог и жил надеждами.

Бек Назарова не любила его. Она любила Зарубина, но ей хотелось, чтобы Зарубин страдал и думал, что она любит кого угодно, только не его.

Так продолжалось уже около года, возможно, продолжалось бы и дальше, но Зарубин явился, увез ее с собою – и все забылось: она была счастлива.

Она отбросила самолюбие, разрушила мир, который создавала так долго и так основательно. Еще совсем недавно удивлявшая всех своей холодностью и сама поверившая в нее, она стала вдруг подозрительна и ревнива. Бек Назарова докатилась до того, что посылала к Зарубину лакеев с записками, в которых настаивала на свиданиях. Зарубин не отвечал. Она снова унижалась и снова настаивала.

Наконец, не выдержав, в один из морозных декабрьских дней она сама отправилась к нему на Мойку.

Дверь ей открыл слегка хмельной нахальный малый в небрежно накинутой на плечи камердинерской ливрее, неприлично оглядел с головы до ног и заявил, что Зарубин болен и не принимает. Она настаивала, камердинер отказывался доложить. Дело закончилось тем, что он весьма невежливо закрыл перед самым ее носом дверь.

Бек Назарова порвала зубами перчатку, швырнула ее под ноги и села в экипаж.

– Куда изволите? – спросил кучер.

Вид униженной хозяйки был ему невыносим. Он давно служил у Бек Назаровых и привык к причудам молодой княжны. Но, помня ее с детства, он знал также и о ее добром сердце и постоянной готовности откликнуться на чужую боль.

– Поезжай ка, братец, прямо, а там я распоряжусь, – изменившимся голосом отвечала Бек Назарова; глаза ее были полны слез. "Больше в этот дом ни ногой, – мстительно думала она. – Больше он меня не увидит".

И тотчас же вспомнила о Скопине; она решила почти сразу же, что выйдет за графа, а там будь что будет. Пылкое воображение тут же услужливо нарисовало ей образ отчаянно оскорбленного молодого офицера – и княжна незаметно для себя успокоилась.

Разрумянившееся лицо ее прижигал морозец, санки приятно поскрипывали, взгляд беззаботно скользил по фасадам залепленных снегом домов, по лицам прохожих; княжна поглубже засунула озябшие руки в меховую муфту и, откинувшись на обитых сафьяновой кожей подушках, уже привычно улыбалась приятным мыслям, в которых не было места для Зарубина.

Тут она вспомнила, что еще на прошлой неделе сговорилась заглянуть в салон мадам Леваже, чтобы примерить новое платье, и, прикоснувшись рукой к плечу кучера, велела сворачивать на Невский. Кучер покорно натянул поводья, санки накренились, взрыхлили у обочины тротуара снег и лихо понесли вдоль нарядных магазинов и кухмистерских, возле которых привычно толпился петербургский неспокойный люд. Краешком глаза княжна с удовольствием отмечала, как внезапно останавливались и завороженно глядели вслед возку молодые офицеры и штатские: "Господи, как хорошо то, как хорошо!"

Возле торговых рядов ей внезапно вздумалось заглянуть к ювелиру: веселые дорогие камушки, которые она разглядывала в витрине, и тяжелое колье с изумрудными зернышками в золотых овалах, которое она придирчиво примеривала, крутясь перед высоким венецианским зеркалом, окончательно вернули ей уверенность и привычно радостное расположение духа.

У мадам Леваже Бек Назарову встречали с шиком, усаживали на красный бархатный диванчик с кокетливо витыми ножками, угощали крепким кофе и развлекали великосветскими сплетнями, которые поначалу были ей интересны, а потом вызвали раздражение и тупую головную боль.

Платье ей не понравилось, она выговаривала резко; мадам Леваже, слушая ее, менялась в лице и смешно, как гузку, морщила накрашенные губки.