– Охотно верю, – сказал Столетов. Уж кому кому, а ему то это было хорошо известно (вдруг он вспомнил Щеглова).

– В таком случае продолжим, если вы не возражаете?.. Итак, я остановился на том, что в болгарское ополчение, совершенно естественно, попадут не только благонадежные и хорошо известные нам люди, но и пропагаторы, целью которых является разрушение самодержавного правопорядка и создание в Болгарии самостоятельного государства, основанного на противуестественных коммуналистских принципах. Так ради ли этого народ наш готовит себя на страдания и самопожертвование?

– А вы не преувеличиваете? – спокойно спросил Столетов.

– Э, нет с, Николай Григорьевич! – воскликнул Слезкин, чувствуя себя в своей стихии. – Понимаю, вы солдат, а не политик. Но рассудите сами: благодушие для нас смерти подобно. Мы и так благодушны сверх всякой меры. Взгляните ка вокруг: нам и собственных ниспровергателей девать некуда, так не хватает еще каких то болгар!..

Столетов не поддержал его; Иван Львович внезапно осекся: не слишком ли круто, не оскорбил ли он своим невольно высказанным презрительным замечанием любезных сердцу генерала ополченцев? Ведь, кажется, среди тех, кто уже набран, есть и такие, с которыми Николай Григорьевич близок еще по Туркестану?

– Впрочем, – тут же торопливо поправился он, – я, понятно, не имел в виду всех: болгары честны, прекрасно показали себя на деле…

Лицо Столетова не дрогнуло, только на скулах внезапно проступил румянец да под загорелой кожей напряглись отчетливые желваки.

Это неприятно кольнуло Слезкина и на некоторое время нарушило ход его мыслей.

"Задал же мне задачку Мезенцов. Разговаривал бы сам с этим бирюком в Петербурге, попросил бы, наконец, Милютина. Да, подраспустили военных, подраспустили. А теперь, когда война на носу, к ним и на драной козе не подъедешь…"

– Хорошо с, – решился Слезкин и положил перед собой на стол сжатые в кулаки руки, – будем говорить без обиняков и начистоту, как солдат с солдатом.

Столетов иронически прищурился.

– Предупреждаю, это не только моя просьба, – сказал Иван Львович, – Николай Владимирович…

– Знаю, знаю, – не очень вежливо перебил Столетов, – вы об этом давеча говорили. Так что же Мезенцов?

– Ну так вот с. Мы надеемся, что в ополчении не найдут укрытия личности, о которых я вам докладывал, и что вы как начальник окажете всяческое содействие нашим людям. Нет нет, много от вас не потребуется, но в случае необходимости… Словом, могут сложиться некоторые щепетильные обстоятельства. Мы обязаны поставить вас в известность.

Пытаясь сгладить неловкость, но совсем некстати, он вдруг сказал:

– Мы хорошо помним услуги, которые вы оказали нашему правительству, будучи в Персии…

– Да, верно, – оборвал Столетов, – но услуги совсем иного рода.

"Им и это известно!" – подумал он. Его поездка в Персию в 1868 году была обставлена самым безобидным образом. В паспорте, выданном русским консулом в Астрабаде, значилось, что путешествие связано с желанием усовершенствовать свои познания в персидском языке (именно в те годы вдоль Атрека и в прилежащих к Туркмении районах Хоросана стали все чаще появляться переодетые в туземное платье английские разведчики).

Слезкин сконфуженно молчал. Собственно, разговор был исчерпан.

– Все, что вами здесь было сказано, я, разумеется, приму к сведению, – произнес Столетов, вставая. – А теперь разрешите откланяться.

"Какая дурацкая история, и разговор пустой, – думал Николай Григорьевич, оказавшись на улице и шаря глазами в надежде увидеть извозчика. – Однако следовало бы и догадаться, зачем зван. "Как солдат солдату", – передразнил он Слезкина.