– Да да, – тотчас же согласилась Ядвига Сигизмундовна. По всему чувствовалось, что разговор этот завел ее в тупик.

Тогда Зиновий Павлович, которому и самому не хотелось обострять отношений с хозяйкой, поспешил ей на помощь и вторично предложил выпить кофе.

Ядвига Сигизмундовна отказалась, виновато улыбнулась Сабурову и вышла, очевидно, полагая, что ее стратагема все таки удалась – так или иначе, но квартирант успокоил ее хотя бы на тот счет, что иметь дело с полицией он не намерен и будет вести себя со всею скромностью и осторожностью.

Кофе уже совсем остыл. Зиновий Павлович с тоской посмотрел на выпитую до половины чашечку и лёг на канапе, подложив под голову руку.

Мысли его еще недолго покружились вокруг утреннего происшествия, перескочили к вчерашнему вечеру у Бореля, а потом и вовсе унесли вдаль от Петербурга и от этой убогой комнатенки на чердаке – к делам и заботам завтрашнего дня, которые занимали его после беседы с Игорем Ксенофонтовичем самым серьезным образом.

В таких случаях, конечно, лучше всего иметь перед собою собеседника, готового выслушать тебя со вниманием. Но собеседника не было, и потому мысли Зиновия Павловича, не облаченные в словесные символы, постепенно теряли свою четкость, растекались и наплывали друг на друга, так что в конце концов и вовсе перестали быть мыслями, а сам Сабуров издал громкий храп, от которого судорожно вздрогнул и протер глаза.

В дверь снова стучали.

27

– Черт бы ее побрал! – выругался Зиновий Павлович и крикнул: – Войдите!

На пороге появился Зарубин.

– Доброе утро, Зиновий Павлович, – сказал он, держа в одной руке шляпу, а в другой трость. – Кажется, я вас разбудил?

– Пустое, – проговорил Сабуров, вставая и приближаясь к гостю. – Здравствуйте. Напротив того, я даже очень рад, что это именно вы, хотя, признаюсь, в первую минуту подумал, что снова хозяйка, оттого и голос мой вам, видимо, показался раздраженным…

– А что хозяйка? – поинтересовался Всеволод Ильич, присаживаясь на канапе и бросая трость и шляпу на стол.

– Старая ведьма ни свет ни заря явилась ко мне, чтобы выяснить, не представляю ли я для нее известной опасности. Видите ли, нашего соседа, между прочим, простого рабочего с фабрики, нынче утром забрала полиция. У него обнаружили целый склад запрещенной литературы.

– Да что вы?! – воскликнул Всеволод Ильич. – Я, знаете ли, привык, что нихилисты непременно длинноволосые студенты или что то в подобном роде.

– Я тоже был обескуражен, – согласился с ним Сабуров. – Так что наши представления, дорогой Всеволод Ильич, несколько устарели.

– Или, скорее всего, устарели мы сами, – сказал Зарубин. – Нынче политикой стали заниматься все – своеобразное поветрие или болезнь, как оспа. Стоять в оппозиции к правительству стало едва ли не признаком хорошего тона. Да вот не угодно ли – оказываюсь на днях в весьма почтенном обществе, и первое, что слышу, так это едва ли не площадную брань в адрес Александра Михайловича Горчакова. Некий познаньский шляхтич Будкевич, развалясь в кресле, разглагольствует о национальной гордости великороссов и о том, что правительство наше ведет на Балканах трусливую политику, пытаясь кончить все миром. Ссылается на князя Черкасского и на Аксакова, что, мол, они подлинные патриоты, а не те, что занимают министерские посты, и что государю следует прислушаться к их мнению. Мы вынудим правительство объявить Порте войну, заявляет он с таким апломбом, словно за ним стоит вся Россия. Конечно, национальные чувства в обществе сильны, я не отрицаю, народ с великим участием относится к страданиям наших собратьев на Балканах, но обвинять Горчакова в трусости – это уж слишком. Дипломатия, батенька, вещь сложная и тонкая.