Поэтому, когда она пришла на галерейку, где обыкновенно привыкла завтракать, и обнаружила, что он сидит там, то это оказалось сюрпризом.

Отец расположился у окна, которым поначалу и привлекло это место. Окно источало холод, но свет был красив и неярок. Десятилетия надуваемой ветром песчаной крошки размыли прозрачность стекла, и дворик, куда выходило окно, смотрелся ненастоящим – будто под водой или в сновидении. Под решеткой камина горел огонь, и каменная плоть комнаты хранила жар, даже когда поленья обращались в золу. Как повсюду во дворце, эта плоть была крепка, темна и гнетуща, но из всех открытых Элейной мест это угнетало слабее остальных.

Сидя на стуле, отец разглядывал заиндевелое стекло. Он не казался больным, но постаревшим и выдохшимся. Даже при неярком свете возле глаз и рта проявлялись новые морщинки. Вена у виска пролегала более выпукло, чем ей запомнилось в последнюю их встречу. В нем была какая-то пасмурность – душевная не менее, чем физическая. При виде отца Элейне стало больно на сердце, но она тут же прикрылась улыбкой.

Сперва показалось, что он ее почти не замечает. Его взор скользил по комнате, лишь мельком задерживаясь на дочери. Затем, точно сообразив, кто перед ним, он остановил взгляд на ней и приветливо поднял руку.

– Ах, мое дорогое дитя, – сказал он, и темнота в его тоне могла оказаться и горечью, и злостью.

– Все ли у тебя хорошо? За последние недели ты едва ли раз говорил со мной.

– Едва ли я вообще был. – Он поглядел назад, в окно, если не на само стекло. «Может, он выпил?» – гадала Элейна. Она осмотрела галерею, нашла подставку для ног, подтащила к нему и села, облокотившись о его колено, словно опять была девочкой, а он лишь ее папой и больше никем. Распиравшая горло жалость знала, что это неправда. Она – взрослая женщина, а отец куда больше, чем просто отец.

– Что здесь творится? – спросила она.

– Ты о чем?

– Что на самом деле тут происходит?

Она почувствовала, как отец напряженно сжался, а затем медленно, будто через силу, обмяк.

– Происходит необъятное множество разных событий. Одни постоянно перетекают в другие. Вот и все. Я очень занят. Полагаю, этого стоило ждать заранее, но ничего, со временем станет легче.

– Ты правда так думаешь?

– Не знаю, – вздохнул он. – Я люблю тебя. Я любил твою мать любовью выше звезд на небе. И думал, что все знал про нас. Про то, каков наш мир. Как он устроен. Но я ничего не понимал. – Он замолчал и притих.

Когда она подняла голову, лицо его было каменным, со взглядом, обращенным вовнутрь. Она испугалась, что не услышит больше ни слова, но отец заговорил:

– Этот город – чудовище.

– Что такое книги Осая? – Она даже не собиралась спрашивать, и когда вопрос прозвучал, осознала, что слишком далеко забралась.

Внезапная улыбка отца показалась запертой дверью. Он взлохматил ей волосы, как часто делал в детстве.

– Ничего, о чем стоит тебе волноваться. Причуда чудного правителя. Мой дядя был необычнее, чем я думал. Вот и все. Мне надо… Пожалуй, я…

Он встал и огладил на себе халат. Улыбнулся окну с той же ровной, как маска, снисходительностью, с какой обращался к ней. Затем улыбнулся камину. Затем стене. И вышел, не закончив своей мысли. Элейна дважды сглотнула, разминая стянутое горло. Завтрак, который она собиралась съесть, теперь нисколечки не притягивал. Заполнившая ее тревога не оставила места хлебу.

Небеса снаружи были низкими и неспокойными. Дождь не лил, но влага собиралась в жидкий туман, напоминающий ледяную морось.