– Погодка намечается еще та, – сказал кучер.

– Опять будет снегопад, – согласилась Элейна.

– Дождь, скорее всего, но оттого не легче. Старик никогда не позволял нам в такую слякоть ехать вниз по Старым Воротам. Приходилось загибать крюк в обход.

Она услышала вопрос в его словах, но внимание привлекло другое.

– Вы знали князя Осая?

– А кто же его не знал? – сказал кучер. – Он был нашим князем.

– И какое у вас о нем было мнение?

– Никакое. Я делал, что мне говорили.

«И что же вам говорили?» – подумала она, но озвучивать слова не было смысла. Он всмотрелась сквозь мглу в темнеющие очертания стен, словно из их углов и пересечений под пристальным взглядом мог проступить ее двоюродный дедушка. Нахлынуло знакомое ощущение, будто сам дворец глядит на нее, и Элейна вздрогнула. Там, совсем рядом, все как один, от последней судомойки до капитана дворцовой охраны и придворного летописца, прислуживали Осаю до того, как стали прислуживать ее отцу. Странно, что только сейчас до нее дошла мысль, что служить прежнему князю не обязательно означает перейти в услужение новому. Как долго человек мог прожить в некоем месте, пока оно – стены, окна, галереи, двери, сады – не станет его продолжением? И сколь многое от него продолжит существовать в таком месте, когда самого человека не станет?

– Госпожа?

– Мы поедем по Старым Воротам, – распорядилась она.

– В Храм?

– Нет, – сказала она. – В другое место.

Имелись разные способы повлиять на решение магистратов. При разногласиях споры разрешались публично, и заинтересованным сторонам – участникам, поверенным цехов и гильдий, городским чиновникам – дозволялось выступать на усмотрение представителей власти. Здесь присутствовала доля театра. В принципе закон не должно было касаться то, кому рукоплещут, а кого освистывают, но магистраты были людьми, а люди подвержены колебаниям. Кто присутствовал на заседании лично, каких союзников, покровителей и протеже собрали тяжущиеся, насколько воодушевленно те оглашали поддержку их доводов или осмеивали оппонентов, было для служителей закона критически важным. Это сообщало судьям о настроениях в городе, о значимости вердикта для разных кругов и как не спутать стезю умиротворения с той, что приведет к бунту.

Именно поэтому практика брать на судебные прения всех домочадцев – от главы дома до последнего слуги – была столь распространенной, что вокруг нее существовал целый жанр шуток и анекдотов. Гаррет знал, что поскольку от признания зимнего каравана законным зависит так много, то отец заберет на суд всех, кого только сможет. Всех, кроме Гаррета.

Он скользнул через огородный забор и открыл дверь для слуг трюком, которому наловчился еще мальчишкой. Внутри дома стояла тишина. Тонкий аромат лимонного масла, которым Сэррия заставляла пользоваться горничных, вернул потоки воспоминаний, запертых до этого момента в неведении. Воспоминаний о том, как, будучи ростом не выше стола, он заснул на полу, пока мать напевала что-то в соседней комнате. О служанке – по имени Кайла? Кавва? – работавшей у них летом, когда Гаррету стукнуло четырнадцать, и о развившейся в нем обреченной тоске по ней. О Вэшше, когда братишка, шумно топая по коридорам, изображал генерала, ведущего армию в бой, пока Гаррет с юными Каннишем и Мауром пытались не обращать на него внимания.

То, что эти мгновения ушли, наполняло их сладостью.