То, что эти мгновения ушли, наполняло их сладостью. Даже бывшее тогда неприятным, раздражающим или дурацким покрылось патиной светлой печали, потому как больше никогда не случится. Однажды Вэшш в последний раз влез и испортил Гаррету его более старшую, замысловатую игру – и никто из них не думал тогда, что тот раз будет последним. Не вернуть ни задремавшего на солнышке мальчика, ни легкий напев его мамы. Служанка со звонким смехом и немного неправильным прикусом, на которую он тщательно старался не пялиться, получила другую работу в другом доме и, вероятно, уже обзавелась собственным мужем с детьми.

Все на свете вырастает и уходит. Любое принятое решение закрывает остальные пути, что были б открыты, выбери ты иначе. Включая все прочие жизни, в которых это место по-прежнему оставалось бы для Гаррета домом.

Он зашагал наверх, подмечая мелкие изменения. Кто-то – Ирит? А может, Сэррия? – развесил на стенах вазочки с торчащими веточками сосны и розмарина. Гобелен, висевший в коридоре возле родительских комнат, пропал, а его место заняла картина с лошадью. На двери его бывшей спальни красовалась царапина, которой до этого не было.

Его кровать по-прежнему стояла на месте. И письменный стол. Кто-то разрисовал стены цветами. После череды месяцев в общей казарме комната показалась ему больше обычных размеров. Такое обилие личного пространства выглядело едва ли не нелепой роскошью. Но в воздухе пахло дождем и пылью. Запахи комнаты, где никто не живет.

Зимние ставни были подняты, рамы, заклеенные бумагой, пропускали свет, оставляя холодный воздух снаружи. Он открыл их, и знакомый вид предстал ему уже не таким знакомым. Дворцовый Холм пропал, задавленный тучей. Весь мир умалился и отяжелел, город затаился в преддверии бури, как человек в ожидании нападения. Когда Гаррет стоял здесь в прошлый раз, он еще никого не убил.

Услыхав ее шаги, он закрыл окно. В комнате потемнело, но лишь самую малость. Она распахнула дверь и замерла, не ступая внутрь. На ней был темный плащ, а под ним светлое платье. В этой одежде она казалась тоньше, чем прежде, будто со времени Десятой Ночи мир умалил и ее. Улыбка на ее губах была какой-то сложной, Гаррет не смог ее разгадать.

– Я не был уверен, что ты… – начал он.

Она шагнула в комнату, словно слова разбили заклятие, закрыла за собой дверь и отстегнула плащ, роняя его на пол.

– Ну, слава богам, ты здесь. Иначе я стала бы взломщицей. – Смех в ее голосе был натужным.

Гаррет попытался собраться с мыслями, но не успел до того, как она придвинулась к нему, а потом соображать стало совсем тяжело.

– Прости, я не придумал, как нам увидеться скорее, чем… – начал он.

– Не надо, – сказала она.

Ее кулачок уперся ему в копчик, сминая между пальцами рубаху. Ткань рванулась вверх. Воздух захолодил спину. Он хотел заговорить, но она прижалась ртом к его рту. Ее волосы были мокрыми под ладонью. Он слегка повернул ее голову, на шее натянулись канатики мускулов. Руки зашарили у него на поясе. У бедра наткнулись на меч и остановились.

Тревога, вспыхнувшая внутри него, пронзительная, как свист, нашла выход в плотском отклике его тела. Он ослабил, но не разомкнул объятья и, сдерживаясь, подождал. Пробиравшая ее дрожь не имела ничего общего со страстью.

– А можно мы?.. – проговорила она. – Обязательно ли?..

– Нас только двое. Нас никто ничем не обязывает.

Она отступила. Ее губы оказались тверды и безрадостны. Глаза метались, точно искали что-то, пока она расхаживала по комнате.

– Прости. Мне так жаль. Это просто унизительно. Я думала, что… Дело не в том, будто я не хочу…

– Все хорошо. Это вообще ерунда.

Она встретилась с ним взглядом, вскинула брови, потупилась, потом взглянула опять. Он немного подумал и пожал плечами.