– И?

– И было всякое, чем отцы с дочерями не делятся. Было целое море ярости и раненых чувств. В один момент мне пришлось драться с Реддитом, чтобы успокоить его ущемленную честь, но, к счастью, мы взяли затупленные мечи…

– Но как было с ней? На что это было похоже?

Его лицо смягчилось, будто на минуту был позабыт целый год тревоги.

– Я бы рассказал тебе, коли мог. Твоя мама была потрясающей, уж мне ли не знать, ведь это я был ею потрясен, – сказал он. – Так и на этот раз?

– Что?

– С тобой.

– Я не знаю, о чем вы, – проговорила Элейна, однако во рту растеклась горечь паники.

– Мы пустили под откос всю твою жизнь. Наш дом. Твою подругу, которая стала послушницей. Вообще все. Тебя это не омрачило. Ты не выказывала недовольства. А я люблю тебя, дочка, люблю больше всех на этом свете, но ты умеешь занудить лошадь до смерти, если приспичит. Так что-то такое было? Есть кто-то, кто…

– Нет, – сказала Элейна. – Разумеется, нет.

– Почему «разумеется»? Ты человек. Живой человек. То, что чувствовали мы с твоей матерью, не прекратилось после того, как мы это почувствовали, ничуть не угасло, впервые запав нам в души. Это естественно. И нормально. – Он махнул рукой. – Может быть, неизбежно. Расскажи.

На миг она увидела Гаррета в его комнате, силуэт его тела на фоне лунного окна.

– Никого нет, – произнесла она с улыбкой.

– Разреши спросить кого.

– Кто такой никто? – уточнила она и запустила в него виноградинкой.

– Хм, да – кто твой никто? Не стесняйся. В том наслаждение жизни. Та часть, что делает остальное достойным, чтобы им заниматься. Порою наш мир темен и искры в нем воистину прекрасны. А мне по сердцу, когда ты счастлива.

– Не надо из-за меня грустить.

– А я грущу?

– Похоже, что собирались.

– Собирался. Ты права. Так кто он?

Элейна посмотрела в окно. С юга под ними должна расстилаться Коптильня, черной, нечистотной змеей, в которую превращался канал, протекая мимо кузнечных цехов. За нею городская стена, а еще дальше лес. Отсюда, где она сидит, видно одно только небо.

– Бывает всякое, – сказала она, – чем дочери с отцами не делятся.

Бирн а Саль хлопнул в ладоши и захохотал:

– Хорошо! Обратила мое оружье против меня. Заслуженный укол.

Элейна склонила голову, прикрывая румянец, и тут в дверь мягко постучали. Халев Карсен заглянул в комнату. Его волосы покрывала седина каменной пыли.

– Простите, что упустил шутку, – начал он. – Но, Бирн?

Отец кивнул, собрался с мыслями и поднялся.

– Ну что ж, если я не в силах шагнуть в дверь, тогда я прокрадусь сквозь стену, как крыса. Скажи им, что крысиный князь будет через минуту.

– Не стану, – сказал Карсен и снова вышел.

– Ладно, – сказал отец. – Пожалуй, мне пора. Надеюсь, мы сумеем открыть эту чертову дверь изнутри и мне не придется заставлять их ставить новую.

– Можно учредить новый обычай, – посоветовала Элейна. – Каждый новый князь пробивает в стенах свою дыру.

– Здание, целиком сооруженное из дверей. Хорошая мысль. Я обмозгую. – Он ступил к дверям, потом задержался, собираясь что-то сказать.

– Не надо грусти, – сказала Элейна.

– Отставить грусть, – согласился он. – Но на минуту давай серьезно, ага? Если можешь стать счастливой, действуй. В подарок тебе счастье не преподнесут. Даже если это кого-то заденет, а заденет наверняка. Дело того стоит. А мне, кроме шуток, приятно, когда ты счастлива.

Ночью Элейна отчего-то проснулась.