Ночью Элейна отчего-то проснулась. Ее комнаты во дворце были даже меньше кельи в братстве Кловас. На миг показалось, что очертания фигуры возле постели принадлежали ночной служанке, но здесь служанка спала в отдельной каморке и дверь была закрыта. Единственный свет в покоях мерцал из прохода в коридор. Она села, и человечьи очертания отшатнулись назад.

– Прости, – сказал отец. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя будить.

– Что-то не так?

– Ничего, ничего, – сказал он, но натянутым, тонким голосом.

Он сел в изножье кровати. Сонная вязкость слабела, и она рассмотрела его более отчетливо. Даже при тусклом свете он выглядел побледневшим. У рта натянулась напряженная складка, ее не было прежде.

– Когда ты только родилась… – сказал он. – После того, как умерла мать. Я просыпался посреди ночи, в уверенности, что ты перестала дышать. Убежденный в этом. Я лежал на кровати и решал, должен ли узреть худшее прямо сейчас или подождать, и пусть моя жизнь рухнет опять только утром. Подождать не получалось ни разу. Надо было всегда проверить воочию. Сначала туда, где ночная нянька держала для меня бокал с вином – я частенько к нему захаживал. А с тобой было все превосходно. Как всегда, замечательно. – Он огляделся во мраке. – Наверно, старая привычка.

– Что-то нехорошее было у него в кабинете? Вы что-то нашли?

– Ни о чем таком не волнуйся, – сказал он. – Я позабочусь об этом.

– О чем позаботитесь?

Он встал, положил руку на живот, будто проверял, на месте ли кошелек. Кивнул в ее сторону, но не ей.

– Не волнуйся. Прости, что разбудил тебя. Все будет хорошо.

По тому, как он это произнес, Элейна поняла: не будет.

12

Гаррет проснулся, скрежеща зубами. Челюсти сводило до самых висков. Трескотня переговаривавшихся в коридоре слуг казалась громче обычной, но так скорее всего было от накрывшей его головной боли. Солнце распирало щели ставен, и Гаррет закрыл глаза, прячась от дневного света и желая погрузиться в сон еще хотя бы на пару минут.

Но его усилие оказалось напрасным.

Когда оно окончательно не оправдалось, Гаррет встал, взял из-под кровати ночной горшок и мочился, пока из мочевого пузыря не вытекло все до последней капли. За дверью стояла миска с чистой водой и куском ткани. Гаррет внес ее внутрь, поставил на письменный стол и стал умываться – словно омывая труп.

Когда пришла пора надеть рубашку, он замер над своей любимой сорочкой. Над той, что пусть и на краткий миг, но надевала она. Он затолкал рубашку на дно ящика, а потом вынул другую – поновее и не столь памятную.

В коридоре Сэррия подметала широкой метлой пол, пока мальчишка развешивал на крючках свежий розмарин. Дверь в спальню Вэшша была открыта, брат уже спустился завтракать. Гаррет посмотрел на любовницу отца, женщину, заправлявшую домашним хозяйством в отсутствие, да и в присутствии матери. Все равно что смотреть на огонь. Она взглянула в ответ, улыбнувшись. Вероятно, с тем же выражением лица, что обычно. Самодовольной она показалась лишь из-за перемен в нем самом. А может, была самодовольной всегда, просто раньше он никогда этого не замечал.

– Все хорошо? – спросила она.

– Прекрасно, – ответил он. – Славный денек.

За столом отец, дядя Роббсон и Вэшш поедали свежий хлеб с растительным маслом и солью, ягоды в мисочках и пили кофе. Каждый дюйм стола, не занятый тарелкой, плошкой или кружкой, устилали бумаги. Договоры за целый год были разложены от первой до последней страницы. Каждый контракт, каждое письмо, каждое соглашение о вкладе. Полное состояние их семьи в сургуче и чернилах вместо серебра и шелков. Вот истинное волшебство. Громадные склады зерна и тканей, возы соли и квасцов.