|
Она продолжила, как будто разговаривала сама с собой. – У вас нос с горбинкой такого размера, что в ней мог бы уместиться мой локоть. Губы как у женщины, а брови – как те меховые горжетки, в которые некоторые женщины рядятся, собираясь в церковь. Под ними почти не видно ваших глаз. Но когда я в них заглядываю, они сводят меня с ума. А ваши щеки… они всегда сереют щетиной, даже когда я улавливаю запах крема после бритья. Вы красавец-урод! Вот вы кто!
– Вы перечислили одни мои уродства. А где же красота? – Там, где уродство. Они работают вместе. Как наша музыка. Это может показаться ерундой. Но это так. – Значит, мое лицо не ерунда… Мой большой нос, мохнатые брови, грубые черты, женственный рот… – повторил я за Эстер. «Красавец-урод»! Я прекрасно понял, что она имеет в виду. И мне это понравилось. Я не был красавцем. И я это знал. Но я мог стать до безобразия красивым в любой момент. «Красавец-урод» звучало невероятно интригующе. Эстер кивнула: – Это все вы. Вы такой. Большой, уродливый… и красивый. – Ну, вы тоже не красавица… Эстер напряглась, и я самодовольно улыбнулся. Но я не смог ни удержать ухмылку на своих губах, ни выдержать всполох замешательства в ее глазах. – О, да бросьте, Бейби Рут! Не смотрите на меня так! Красавица – слишком нейтральное слово. Вы ослепительны, великолепны! И вы это знаете. В вас нет ничего некрасивого. Ни-че-го! – У меня слишком большие глаза. – И потому вы ничего не упускаете из виду. – У меня острый язычок. – И острый ум, – парировал я. – У меня темная кожа. – Во взгляде Эстер мелькнул вызов. – И темное сердце, – сказал я. Она мрачно усмехнулась. Точнее, заставила себя усмехнуться. И попыталась возразить: – В темном сердце нет никакой красоты… – Темное сердце, ты хочешь меня размягчить, темное сердце, ты хочешь меня приручить. Думаешь, будто тебя я не вижу насквозь? – пропел я, и мои пальцы пробежали по ее спине, разыскивая аккорды, которые я бы сыграл. – Что это? – спросила Эстер. – Не знаю. Просто пришло вдруг на ум. Она посмотрела на меня все тем же мрачным взглядом, а затем продолжила: – Эй, белый парень, оставь этот голос спесивый, ты не сумеешь вовек меня сделать счастливой. Думаешь, будто тебя я не вижу насквозь? – Я никогда не сделаю вас счастливой? – Нет, – помотала Эстер головой. – Не захотите. И мне придется ссориться с вами каждый божий день. – Обещаете? Эстер закрыла глаза, ее губы задрожали. – Ну вот. Из-за вас у меня опять сбивается дыхание. Я перестал танцевать. Мы были на краю пропасти, и я не хотел, чтобы Эстер в нее упала. – Вам даже не страшно, – сказала она. Это не был вопрос. Это было скорее обвинение. – Когда вы стоите на сцене или выступаете, вы не испытываете страха. – Я терзаюсь страхом постоянно, – признался я. – Но не на сцене. Не за пианино. – Музыка меня не страшит. Меня страшит любовь. Меня страшат семейные узы. И обязательства. А музыка… Находиться на сцене или стоять у микрофона – это игра. Уход от действительности. Музыка никому не вредит. Я видел многое, чего нужно бояться. Но музыка к таким вещам не относится. – Я боюсь, что меня никто никогда не полюбит, – открылась мне Эстер, поведя плечом. Я тоже прибегал к такому приему. |
