– Я обо всем позабочусь, – успокоил Сэл, повернувшись ко мне. Отутюженные складки на его брюках не помялись, а черноту его пиджака не подпортило ни одно пятнышко. Но в морщинах на его лице собрались тени, подчеркнутые беспощадным утренним светом.

– Эстер Майн ничего не грозит? – спросил я.

Пожав плечами, Сэл показал мне ладони.

– Пока нет. Он не будет ее трогать. Он не трогал ее все это время. От нее требуется только помалкивать. Ее молчание – гарантия ее прощения. И все замнется. Что до тебя – послание ты получил. Они подождут и посмотрят, внял ли ты ему.

«Тайна раскрыта. Теперь все, что тебе нужно делать, – это продолжать рассказывать об этом. Не переставайте петь эту песню». Поддавшись усталости, сопротивляться которой у меня больше не было сил, я опустил голову и припал лбом к столу.

– Ладно, я поехал, – донесся до меня голос Сэла. – Не беспокойся, Бенито. Я обо всем позабочусь.

* * *

Я проспал шесть часов, растянувшись на кровати отца – единственном месте, где я еще мог ощутить его близость. А запах его крови все еще стоял у меня в носу. Когда я проснулся, кухня была очищена и отмыта, занавески с окна исчезли. Я достал из отцовского комода изношенные мамины шторы и повесил их на оголенную штангу. Телефон трезвонил целый день – непрерывно и пронзительно. Но я к нему не подходил. Ко мне снова приезжала полиция. Спрашивала, не заметил ли я пропажи каких-то вещей. Нет, не заметил. С виду ничего тронуто не было. Отец держал свои деньги в матрасе, а казначейские билеты – в старой коробке из-под принадлежностей для чистки обуви в гардеробной. И то и другое было на месте. Я не стал пересчитывать деньги, но коробку из гардеробной вытащил. Она все еще пахла сапожным кремом и тряпицами для полировки ботинок и была у нас столько, сколько я себя помню. Эта коробка принадлежала еще его деду, и отец часто повторял: она напоминала ему о том, что никакую работу нельзя считать ниже своего достоинства и уж тем более гнушаться ею. И что бы ему ни пришлось делать, чтобы поставить меня на ноги, он готов был ко всему. Как его дед со своим набором чистильщика обуви. «А еще я при взгляде на нее испытываю благодарность. За то, что не чищу чужую обувь», – не раз слышал я от отца. И всегда думал при этом: лучше натирать чужую обувь, чем подтирать чужой зад. Но я это мнение держал при себе.

В заветной коробке отец хранил также несколько маминых писем и свою первую пару боксерских перчаток. А еще с десяток снимков, включая одну фотографию своего отца и одну фотографию своей матери, которых он не помнил. Его отец выглядел, как и я. И как мой отец. Разве что не был таким крупным. Уголок его рта кривила недобрая ухмылка, а глаза отливали тяжелым блеском. И так же, как отцу, мне было ненавистно разглядывать лицо деда. Я нашел в коробке и свою фотографию. На снимке я сидел за пианино и играл с той непринужденностью и легкостью, которые я всегда испытывал на сиденье у любимого инструмента. Я был то священником в алтаре, то рыбаком на берегу моря, то фермером на поле. Что чувствует человек, когда точно понимает, где его место и в чем его призвание?

Да, в квартире ничего не пропало. В ней не хватало лишь одного – отца. Отца и его ружья. Как ни странно, но у отца имелось разрешение на владение оружием. Копы изъяли ружье, хотя смысла в этом не было. Отец убил и был убит. Дело закрыто. Копы подшили разрешение к рапорту и выдали мне расписку об изъятии ружья.

– Это улика. Вам вряд ли его вернут, – сказал один из них.

А я и не хотел, чтобы его возвращали. Один из офицеров поинтересовался, был ли отец тем самым Джеком Ломенто, бойцом?

А другой спросил, не я ли тот самый Бенни Ламент – парень, что играл в программе Барри Грея этой ночью.