|
Отец заботился и присматривал за ней, а она его пережила. Как пережила и всех прочих своих защитников. Ее желание уединиться мне было понятно. По той же самой причине я спрятался за музыкой. Проходя мимо пианино, люди хлопали меня по плечу, и мне оставалось только кивать и играть дальше. Мне все равно им нечего было сказать. Я предоставил общаться с гостями Терезе и ее дочерям, приехавшим на похороны со своими мужьями и новорожденным ребенком Франчески. Родственники Терезы прилетели из Чикаго; я не видел их несколько лет. Брат Терезы, Фрэнк, здорово поднялся и управлял теперь компанией своего отца. Они с Сэлом почти весь день держались в стороне, беседуя о вещах, слышать которые мне не хотелось. Дом был переполнен родней, а я никогда еще не чувствовал себя таким одиноким.
Мы оставили обе двери – и парадную, и черный ход – открытыми, даже невзирая на холод. И организовали прощальную процессию так, чтобы поток людей тянулся через холл, мимо гроба в гостиной и выливался на кухню. К тому времени, как все попрощались с отцом, длинные столы ломились от еды. Мы сделали все что могли: накормили живых и оплакали мертвого. Жизнь и смерть идут рука об руку… А еще я получил множество конвертов с наличными. Так уж повелось, что на свадьбы и похороны наши боссы, главари пяти могущественнейших семей, щедро раскошеливались. Костелло, Дженовезе, Бонанно, Гамбино, Профачи. Никто из них лично не явился на поминки, но они все прислали мне деньги. Их передали младшие боссы или рядовые солдаты, пожав со скорбным выражением лица мою руку. Я сунул эти конверты в нагрудный карман и поклялся их сжечь. Это было глупое решение. Я не мог исправить несправедливость или отомстить за смерть отца горсткой пепла. Да и кого я пытался обмануть? Мне следовало положить эти деньги в чемодан вместе с уже лежавшими там наличными. Сэл пообещал обо всем позаботиться. Вот пусть и заботится! Что бы это за собой не повлекло. А что теперь я? Ответ напрашивался однозначный: я осиротел. И неважно, что я был уже взрослым мужчиной. Я сделался сиротой! Перед глазами снова проплыли поминки матери. На них были те же люди. Те же запахи, то же неловкое смущение. Но после ухода мамы у меня оставался отец… Я сидел тогда за пианино в лесу, состоящем не из деревьев, а людей – одетых в черное и сверкавших не сочными, красочными плодами, а натертыми до блеска ботинками. Но отец был рядом. Он был самым высоким, самым мощным деревом из всех. И когда я вскинул на него глаза – все выше, выше, выше, – я увидел его припухшие, покрасневшие веки. Он сделал шаг, присел на скамейку рядом со мной – спина сутулая, плечи сгорбились – и стал молча наблюдать за моими маленькими пальчиками, скользившими по клавишам. Я играл тихо, ударяя только по тем клавишам, которые были перед моими глазами. Семь нот – до, ре, ми, фа, соль, ля, си – и затем все сначала. В том же порядке. Я не перебирал, не пытался изменить тональность. А только слушал, ощущая, как отскакивали клавиши от пальцев. Хотя прикасался я к ним так мягко, что едва различал звуки за гулом голосов, то и дело прерываемым всхлипами и рыданиями. Кто-то плакал, искренне сожалея о смерти мамы. Кто-то – потому что думал, что так положено. Но я не плакал. Потому что тогда я не смог бы играть на пианино. И когда я прикасался к длинным белым клавишам, отец, вслушивавшийся в производимые ими звуки, выглядел менее грустным. А на этот раз клавиши меня не утешали. И чуда они тоже не смогли сотворить – отец не присел со мной рядом на скамейку. Но я все равно не плакал. Я не хотел, чтобы люди на меня глазели. Я только кивал им и играл, ожидая, когда все закончится. И когда возле меня остановился Энцо и, стиснув мои плечи руками, зашептал мне на ухо, я лишь замедлил темп, но играть не перестал. Мне не хотелось поощрять ни его, ни кого-то другого. – Бенни, я очень сожалею о твоем отце. Но я должен сказать тебе, парень, кое-что важное. |
