В воскресенье утром я набрал номер Эстер, но в тот самый миг, когда на другом конце провода взяли трубку, я забыл, что собирался сказать. В замешательстве я повесил трубку и почти сразу же сообразил, что на звонок ответил Мани, и ему я мог рассказать обо всем, что случилось. Я перезвонил, и трубку снова взял он. Тон Мани источал такую воинственность, что почти вывел меня из состояния морока, и я смог ему сообщить и о смерти отца, и о том, что мне потребуется время на то, чтобы уладить его дела.

– Вы передадите Эстер? – спросил я голосом заводной куклы – глухим фальшивым голосом в пластмассовой груди.

Мани ничего не ответил, и тишина в трубке показалась мне такой мертвой, что я даже подумал, не прервалась ли связь.

– Мани?

– Я сожалею, Ламент, – хрипло откликнулся он. – Я передам ребятам.

Я повесил трубку с облегчением – оттого, что мог теперь не думать, что делать с Эстер несколько дней. По крайней мере, до похорон отца. Я был не в состоянии надолго сосредоточиться, чтобы выработать какой-то план. А он был необходим. Смертью отца вся эта история не завершилась, и предвидеть ее конец я не мог. Как, впрочем, и следующий шаг.

Сэл пообещал обо всем позаботиться, но я не понял, что он подразумевал под этими словами. Может, дядя собирался «позаботиться» о парне, убившем отца? Но он был мертв, хотя послужил лишь наемником. Никто и никогда не посылал на подобное дело человека из близкого круга. И никто никогда не знал, кто заказал убийство. Звеньев в цепочке между заказчиком и преступлением было множество. Приказ спускался к исполнителям через целую сеть посредников, несколько ребят получали работу и выполняли ее. Если политика была сродни гангстерству (а я в этом не сомневался), доказать что-либо не представлялось возможным.

В понедельник судмедэксперт разрешил перевезти тело отца в похоронное бюро, которое забронировал Сэл. Я заказал гроб и надгробный камень – совсем простой, такой же, как у матери. Отцу уже скоро предстояло упокоиться подле нее, в Вудлоне, рядом с Сальваторе Витале – старшим и могилами других родственников из рода Витале.

Я убрал отцовскую одежду в коробки и припрятал его казначейские билеты, которые решил сохранить. А вот пачки наличных из его матраса я вынул (там было свыше 50 тысяч долларов) и сложил в чемодан. Я хотел быть наготове на тот случай, если мне вдруг пришлось бы бежать. Неоплаченных счетов у отца не оказалось. Я нашел лишь несколько счетов за консультации у врача в Бруклине и составленный им план лечения, но все это было оплачено. Судя по попавшейся мне на глаза расписке, отец подписал отказ от химиотерапии и облучения, но обращался к врачу по поводу болей. И на этом все. Я не знал, захочет ли доктор побеседовать со мной, но все равно решил записать его номер.

Церемония прощания прошла в среду. Сидя у открытого гроба, я играл все песни, которые мне только приходили на ум, а люди потоком шли мимо, крестились и произносили слова, не проникавшие сквозь невидимую стену музыки, которой я себя отгородил. Сэл хотел устроить прощание в своем доме на Лонг-Айленде. Но это никуда не годилось. Оно должно было состояться в нашем районе. Организуй мы поминки в доме Сэла, на них пришли бы только гангстеры, подельники да ближайшие родственники. А мне хотелось для отца чего-то большего. И в итоге мы выбрали дом бабушки Нонны, где более 20 лет назад прощались с моей матерью.

Бабушка спряталась наверху, в своей спальне, и отказалась выходить, даже когда ее умолял под дверью Сэл. Отец заботился и присматривал за ней, а она его пережила.