|
Многие строки, приходившие на ум, были из песен, уже написанных. Их предал когда-то бумаге не я, а Другой человек. Но за каждой из этих строк следовало мое – личное – воспоминание. Например, о том, как я впервые музицировал в «Ла Вите». Я так отчаянно старался произвести на публику впечатление, что целых пять минут наигрывал одну и ту же фразу из Дебюсси и не понимал, что все это время Терренс жестами сигнализировал мне: «Прекрати!» Гости клуба хотели танцевать, а я их практически усыпил. Отец тогда громко захлопал и закричал: «Это мой сын!» И из уважения к нему люди в зале тоже захлопали. А вот Терренс разжаловал меня на целый год, обязав развлекать одиночных гостей, которые засиживались в клубе после закрытия. Я тогда сильно разозлился на отца – решил, что он принудил публику к аплодисментам. Возможно, так оно и было. Но отцовская гордость за меня была неподдельной, и он всегда, без колебаний, поддерживал мое страстное увлечение музыкой. Хотя… именно это и напрягало меня больше всего.
Сам я гордости за своего отца не испытывал. И его внимания, участия или одобрения не искал. Напротив, я дал ему ясно понять, что не желал иметь ничего общего с семьей, которую он выбрал, и идти по тому же пути, по которому пошел он. И вот теперь я сидел в доме, созданном отцом для меня, – парализованный собственной нерешительностью и тоской, в полном непонимании, как пережить его уход и что делать дальше. Телефон звонил непрестанно, и каждый день я получал новые посылки – цветы, лакомства, записки от людей, знакомых с отцом. Джерри Векслер позвонил мне в воскресенье утром, выразил сочувствие и передал соболезнования от сотрудников «Атлантик Рекордз». – Я пытался связаться с вами всю неделю, Ламент, – сказал Джерри. – Я не смог это сделать до похорон. Когда все произошло, меня не было в городе, но я хочу, чтобы вы знали: я жутко расстроен известием о смерти Джека. Он всегда был ко мне очень добр. – Вы ему нравились, Джерри, – пробубнил я. Никто не знал, что говорить по поводу смерти отца, а меньше всего я. И я ограничивался несколькими стандартными фразами, чтобы успокоить тех, кто пытался утешить меня. Впрочем, в случае с Джерри я не погрешил против правды. – Мне тоже нравился Джек, – признался Джерри, и его голос прозвучал очень искренне. – Послушайте, я знаю, у вас не сложилось в «Атлантике»… – Я не держу зла, Джерри. – Это хорошо… хорошо, – повторил он. – Но я тут подумал… – Джерри понизил голос, как будто вспомнил об осторожности, и мне пришлось, прижав трубку к уху, напрячь слух. – На следующей неделе в Питтсбурге пройдет крупная презентация. В ней примут участие все ведущие лейблы и крупнейшие артисты. Разные хедлайнеры каждый вечер. На вторник намечено выступление Рэя. Разогревать публику перед его концертом предстоит «Дрифтере», но мы потеряли Бена Кинга. Он ушел в сольное плавание, и теперь мы все на взводе. Мы поставили на ребят до того, как группа распалась. Но они отказываются выступать вместе. И мы судорожно ищем подходящую замену. Если бы вы смогли… В общем, Рэй предложил выпустить вместо «Дрифтере» вас и Эстер Майн. – Но… мы же не сотрудничаем с «Атлантиком», – потрясенно выговорил я. – Знаю. И мы не сможем ни заявить вас, ни разрекламировать. С афишами тоже поздно что-либо делать. «Дрифтере» фигурируют во всех анонсах, во всех пресс-релизах и программках. Билеты, естественно, также уже напечатаны и распроданы. О замене мы объявим только во вторник вечером, перед вашим выходом на сцену. Публика будет ждать «Дрифтере». И, скорее всего, вам придется выступать перед раздосадованной и недовольной аудиторией. |
