|
Он победил. Он внимательно смотрел на меня. — Ну, что скажешь? — Это… — Я тяжело опустился на кровать, когда в полной мере осознал всю чудовищность того, что он сделал. — Это гнусность. — Но какая прекрасная. Все, о чем мы мечтали, прежде чем Фуст уничтожил это. — Он встал на колени рядом со мной и погладил страницу. — Мои рисунки и твои слова. — Это не мои слова. — Два наших искусства сплелись в одно. Это наш шедевр. — Он показал на оглавление. — Мне даже удалось напечатать рубрикацию. Я перелистал страницы. В некотором смысле он был прав: книга выглядела безупречной. Пропорции были приятны глазу, страницы точно выстроены, каждая капля чернил, казалось, сверкала на своем месте. Иллюминации отливали золотом. Но это был блеск чистейшего яда. — И сколько ты таких напечатал? — Тридцать. — И они здесь? — Недалеко. — Принеси их мне, — потребовал я. — Ты должен принести их, чтобы уничтожить. Усмешка не сошла с его лица, хотя и стала чуть более натянутой. — Почему я должен их уничтожать? Они совершенны. — Они богохульны! — воскликнул я. — Ты взял от моего искусства все прекрасное и благородное, что могло бы способствовать спасению мира, и обесценил его. Ты искуситель. Змий в саду. — А ты — слепой дурак. — В одно мгновение ужасающий гнев преобразил его лицо. — Слабоумный идиот, случайно сделавший открытие, всю мощь которого не в силах осознать. Я обуздал его единственной силой в мире, заслуживающей этого. Я, ошеломленный, сидел на кровати. В воцарившемся молчании я услышал шаги по лестнице. Мы повернулись к двери, обездвиженные в нашей схватке, как звери и охотники в его книге. На площадке появился отец Гюнтер. — Иоганн? Уже почти одиннадцать. Тебя ждут в суде. Мои кости вдруг стали жидкими, как ртуть. — Я не могу туда идти. Гюнтер посмотрел на меня, потом на Каспара — ничего не понимающий зритель нашего жестокого раздора. — Ты должен. В противном случае они вынесут решение против тебя, и ты потеряешь все. Я упал на кровать. Суд, решение, Фуст — все это было ничто. Каспар разрушил субстанцию, которая делала меня единым существом, и разбросал мои составляющие. Все во мне, имевшее какой-то смысл, оказалось утрачено. — Иди туда ты с Киффером. Потом сообщите мне, что скажет против меня Фуст. Он помедлил. — Если ты не можешь ответить ему… — Иди! — Ты не болен? Может, мне удастся убедить суд перенести слушания. — Он посмотрел на Каспара, взглядом умоляя его о помощи. Каспар, ничего не говоря, поглаживал обложку своей книги. — Оставь меня, — прошипел я. — Это решено. Метнув последний недоумевающий взгляд на Каспара, Гюнтер поспешил из комнаты. Я услышал его удаляющиеся шаги на лестнице, потом хлопок двери — он вышел из дома. Глазами, полными слез, я посмотрел на Каспара. Я ощущал гладкий, как кожа ягненка, пергамент этой презренной книги. — Все то, в чем обвинил меня Фуст: в пропаже пергамента и чернил, в том, что литеры появлялись не там, где положено, — все это дело твоих рук. |
