Федерико поставил машину подальше от дома. Было условлено, что сначала он вернет Антонену его собаку, а потом появится Ферензи, чтобы поговорить втроем. На этот раз Ферензи хотел прояснить обстановку до мелочей. Когда имеешь дело с субъектом вроде Антонена, жизненно важно держать в руках все нити, чтобы принимать правильные решения. И потом, разве похищение собаки может оказать такое же воздействие, как угроза похищения восьмилетнего ребенка? Мало шансов, но ничего другого в их распоряжении не было. Люси Мориа и ее дочь были единственной родней этого сумасшедшего отшельника.

Марко Ферензи закурил сигарету. Фигуры Федерико и собаки удалялись в боковом зеркале. Ощущение такое, что он эту картину уже когда‑то видел. Поразмыслив, он пришел к выводу, что всякий раз, когда он смотрел на людей в зеркало заднего вида, ему открывалось нечто более истинное, чем сама реальность. Некая гиперреальность. Мимолетная, но полная смысла. Раньше это была гаденькая улыбка Федерико, потом надменная красота Дани и ее тоска. Тоска от ощущения одиночества. И вот опять Федерико в его подлинной сущности. Проявляющаяся, едва он закрывает рот. Несмотря на дорогую одежду, он смотрелся крестьянином из Медзоджорно. Эта его походка, кривоватые ноги, откляченный зад и вихляющиеся плечи. Когда рядом ковыляла неповоротливая дворняга, все это особенно бросалось в глаза.

«В общем‑то Федерико очень похож на моего отца, ‑ подумал Ферензи, ‑ хотя никакого родства между ними нет. На моего крепыша отца, когда он только что зарежет домашнюю птицу или, того хуже, свинью и его одежда вся пропитана кровью. А резиновые сапоги полны дерьма. На моего отца, разбогатевшего на крови, дерьме и мясе. Мало‑помалу. И не без помощи друзей, у которых ладони были похожи на штукатурные лопатки, а ногти вечно черные. И которые никогда не говорили в присутствии женщин и детей. Мужчины из мужчин. А кровь и дерьмо им ничуть не мешали. Каждому свое».

Ферензи невольно поморщился. Выкинул из головы отцовские сапоги и вспомнил, как они с Федерико готовили крестьянский суп из тыквы. Нацепили фартуки и трудились, посвистывая, в то время как Карла пила, устроившись на стуле в кухне. Сначала обжарили лук‑порей в сливочном масле. Потом добавили тыкву, молоко, куриный бульон, соль, перец, мускатный орех. Потомив все это на медленном огне, размяли и влили сливок. В суп следовало положить триста граммов кровяной колбасы, чтоб он получился настоящим крестьянским. Крестьянским и одновременно изысканным ‑ вот метафора того, каким должно быть существование. Или, скорее, всего того зла, через которое надо пройти, чтобы оно таковым стало. Сначала кровяную колбасу надо нарезать тонкими кружочками, посыпать сыром пармезан и поместить на гриль. Поджаренные кусочки колбасы положить в дымящийся суп, по пять‑шесть в каждую тарелку, и еще посыпать щепотью тертого сыра.

Ферензи вспомнил, как нарезал колбасу дьявольски острым японским ножом и порезал себе палец на уровне второй фаланги. Карла не двинулась с места, держа бокал у губ, от удивления сложившихся в букву «О». О Карла, Карла, бесполезное украшение. А Федерико ‑ тот сразу подскочил, взял палец в рот и принялся отсасывать кровь. Глаза, сначала встревоженные, быстро повеселели. «Слюна затягивает ранку». Ферензи оценил это проявление верности ‑ одновременно крестьянское и изысканное. Как суп. Как идеальное существование. Как все, что делали с колбасой, забыв, что она из крови.

Что было хорошо в Федерико, так это то, что он не осознавал, кто он такой, и это не мешало ему жить.