-  Не бери в голову, это я так, со злости. После того, что у нас с ней было, эта…

    -  Так ты ее…? - перебил меня предок.

    -  Идиот, нашел с кем изменить Але! - в сердцах на себя сказал я.

    -  Ну, ты, брат, и ходок! - уважительно сказал прадедушка. - И откуда что берется!

    -  Ваше превосходительство, - позвал меня пристав. - Приказали явиться?

    -  Да, здесь назревали волнения. Вы, голубчик, проследите, чтобы немцам ничего не сделали. Пусть уедут отсюда, а то на них злы и дворня, и хозяйка.

    -  Это мы прекратим! У меня строго, главное, чтобы порядок был! - пообещал полицейский.

    Мы попрощались. Он отправился разруливать ситуацию, а мы - собирать вещи.

    В гостевом доме, как и везде в имении, никто ничего не делал. Немцы прятались, а русская дворня собралась кучками и обсуждала последние события, и на нас никто не обращал внимания. Я изловил лакея, который обслуживал мои покои, и попросил принести ужин. Он равнодушно кивнул, никуда не пошел, постоял на месте и вернулся к своим товарищам.

    -  Вот и думай, что лучше: немецкий порядок или русская воля, - философски заметил предок.

    -  Пойду, переоденусь, а потом заберу у библиотекаря свою книгу, - сказал я. - А то он ее заиграет!

    Однако я оказался неправ. Библиотекарь сам ждал меня в гостиной. Он был хмур и подавлен.

    -  Господин Крылофф! - сказал он, когда я вошел к себе. - Вы иметь назад свой бух. Я не иметь с вам никакой дела. Ви есть безшестный человек.

    -  Слушай, ты, козел, иди отсюда, пока я тебе рога не обломал, - недопустимо грубо оборвал я любителя антиквариата. - Достали вы меня своей простотой!

    Глава седьмая

    Уехать сразу, той же ночью, как я в запальчивости пообещал графине, нам не удалось. В имении праздновали избавление от немецкого тиранства, и ничего добиться оказалось невозможно. Конюхи куда-то исчезли, наши люди вместе с местными предавались излишествам, и ни на какие призывы не реагировали. Пришлось пустить дело на самотек.

    Ночью ко мне пришел посланный от графини, но злость у меня еще не прошла, я хотел спать и пойти к ней отказался. Утром сразу отправился в кузницу забирать рыдван и в имение больше не заезжал. Не то чтобы меня так задела ее гордыня и высокомерие, хотя и это имело место, больше грызла совесть за супружескую измену.

    Только к полудню, когда мы отъехали на двадцать верст от имения Закраевских, я отвлекся и пытался извинить свой спонтанный поступок. Главный довод был общеизвестен: я хороший, и виноват во всём бес, который меня попутал. Чем дальше мы отъезжали, тем меньше меня грызла совесть, тем более, что новые впечатления отвлекали от собственных несовершенств.

    Я с интересом разглядывал новую для меня Россию, давно ушедшую в далекое прошлое. Мои впечатления от хозяйствования наших предков на земле не шли ни в какое сравнение с безрадостными картинами нашего времени.

    Всюду были видны результаты трудолюбия, в виде ухоженных угодий и скошенных лугов. В полях с раннего утра до позднего вечера работали крестьяне. Любоваться из окна кареты, сидя на мягких подушках, на их созидательный труд было большим удовольствием.

    Губернский город, в который мы прибыли на третий день пути, после уездного захолустья мог показаться почти столицей. Его центральные улицы были вымощены брусчаткой и по ним ездили экипажи, а не бродили куры и свиньи. В полосатых полицейских будках несли службу трезвые с виду, бравые солдаты.