Вела она себя отлично от остальных: не так, как все самозабвенно резвилась, иногда внезапно задумывалась, выключаясь из общего веселья. Мне показалось, что я совсем не обратил на себя ее внимания. Впрочем, винить за это я должен был не свою заурядность, а исключительно портного Котомкина, в чьем парадном сюртуке я чувствовал себя в стильной гостиной губернаторши, как бомж на вернисаже. Все недостатки моей одежды особенно хорошо были видны рядом с безупречно сшитым фраком Вульфа и отменно сидящим мундиром предка.

    Графиня единственная заметила мою заинтересованность грустной красавицей, и когда нас никто не слышал, как бы между прочим посплетничала о ней. Звали интересную брюнетку Елизаветой Генриховной Вудхарс, была она обрусевшей немкой и женой английского джентльмена, возглавившего полярную экспедицию в российское Заполярье.

    Она познакомилась со своим будущим мужем в Петербурге, где Джон Вудхарс добивался у властей разрешения на проведение экспедиции. Отец Елизаветы Генриховны был влиятельной личностью в финансовых кругах и помог молодому англичанину продавить бюрократические препоны. В конце концов, всё благополучно разрешилось: Джон получил и разрешение, и красавицу жену. Молодые прожили всего полгода, пока готовилась экспедиция. Почему-то базовым, для броска на север, Вудхарс выбрал этот губернский центр и здесь же, не пожелав вернуться в Петербург, осталась его ждать молодая жена.

    Экспедиция была рассчитана минимум на три года, со дня отбытия Вудхарса прошло уже около двух, и Елизавета Генриховна стала здесь почти своей.

    После веселого ужина я вновь посетил генерала, который продолжал крепко спать, оглашая «окрестности» отнюдь не болезненным храпом. Я полюбовался на спящего губернатора и вернулся в гостиную. Антон Иванович продолжал развлекать общество, зарабатывая улыбки «милой Аннет».

    По моему разумению, нам давно было пора и «честь знать», но компания продолжала веселиться, и я вынужден был остаться, чтобы не портить предку, а может быть, и предкам( ?), удовольствия.

    Из-за болезни губернатора во дворце соблюдался полутраур, и только самые близкие приятельницы посещали Марию Ивановну. Мужчин не принимали вовсе, и лишь один доктор Вульф изредка развлекал дам. Мне этот немецкий врач чем-то нравился, скорее всего, своей полной противоположностью небезызвестному «сатанисту» Винеру.

    Чувствовалось, человек он явно неглупый, очень положительный и энтузиаст своего дела. У него была масса неоспоримых достоинств, при двух незначительных недостатках: отсутствие юмора и чувства меры. С первым я бы еще как-то примирился, но второй мне здорово докучал.

    Стоило мне разговориться с какой-нибудь дамой как тут же к нам подходил Карл Людвигович, многословно извинялся и начинал допекать меня профессиональными вопросами. Это, понятное дело, поднимало мой престиж, но не способствовало сближению и доверительным отношениям с представительницами прекрасной части человечества. Причем вел он себя совершенно бесхитростно и так искренне не представлял, что кому-нибудь могут быть неинтересны причины расстройства желудка или геморроидальные шишки, что сердиться на него было невозможно.

    Дамы, привыкшие к его странностям, тут же, смеясь, нас оставляли. Они, кажется, несмотря на привлекательную внешность и статную фигуру, просто не воспринимали доктора как мужчину. Единственная, кто интересовалась нашими с Вульфом разговорами, оказалась красавица-брюнетка, Елизавета Генриховна.