— Что такое со стариной Ворчуном? — спросил Род, и, конечно, Пэт пришлось ответить, что она не знает. Именно это — незнание — приводило ее в бешенство. Что-то связанное с Фейсбуком, но что? Его страница была такой же, как и всегда; на самом деле она не обновлялась уже несколько дней. Так в чем дело?

Ее мысли представляли собой что-то вроде магазинной тележки с тревогами: здесь были и незаконная порнография, и терроризм, и мошенничество, и наркомания, и случайный взлом сайта Пентагона. Последней туда добавилась мысль о проблемах с психическим здоровьем. Много лет назад тетя Рода, Джанет, закончила дни в спецучреждении. Как все это началось? Теперь-то Пэт сожалела, что пропустила хорошие документальные фильмы о психическом здоровье в пользу «Званого ужина». А потом еще это происшествие посреди ночи — 3:12 утра, если быть точной; вишнево-красные цифры будильника запечатлелись в ее памяти, как временной код на камере видеонаблюдения на месте преступления.

Она лежала, наполовину погруженная в сон того рода, когда ты понимаешь, что это сон; Рокки снова был в ее классе, она пыталась его учить, но он продолжал выдувать облака фиолетового дыма ей в лицо… а потом вошла Тельма, и Пэт с замиранием сердца поняла, что хочет отвезти Лиама в полицию. Звук открывающейся двери их спальни прервал эту несчастную дремоту, и с хладнокровием, которое дают двадцать четыре года материнства, Пэт мгновенно вскочила на ноги, а ее полупроснувшийся мозг перебирал список возможных вариантов: дурные сны, ветрянка, рвота, мокрая постель…

— Лиам, — позвала она, пока не менее озадаченный Род нащупывал кнопку светильника. Сын казался совсем юным, несмотря на футболку «Я не стесняюсь, я просто не хочу с тобой разговаривать»; он неподвижно уставился в точку на стене за их кроватью и в тусклом свете лампы выглядел лет на десять-двенадцать.

— Что случилось? — спросил Род, одновременно с тем, как Пэт прошипела: «Он ходит во сне».

При звуке их голосов Лиам судорожно вздохнул и проснулся, сложившись вдвое от приступа кашля, одной рукой нащупывая изголовье кровати.

— Простите, — пробормотал он, отступая. — Простите, простите.

Род тут же списал это на «экзаменационный стресс» и почти сразу же заснул. Пэт, однако, пошла и села на площадке перед дверью в спальню Лиама. Ларсон присоединился к ней, и они вдвоем бдили более часа; прошло много-много лет, подумала Пэт, с тех пор как она слушала, как один из ее сыновей плачет во сне.

А на следующее утро как будто ничего и не было.

После долгого разговора с Родом — точнее сказать, монолога — она была готова усадить Лиама за завтрак и выгрызти из него зубами ответ, сколько бы крови на это ни ушло. Но Лиам спустился вниз если и не полный весеннего настроения, то в совершенно обычном расположении духа: он расспрашивал Рода о вчерашнем матче, поиграл с Ларсоном и предложил Пэт открыть киоск с домашней едой. Когда же Пэт завела речь о лунатизме, он просто ответил: «Неужели? Мне очень жаль».

— Вот видишь, — сказал Род, проводив его до школьного автобуса, — я же говорил, что не стоит волноваться.

Но, возвращаясь из польского гастронома по улице Миллгейт, Пэт знала — у нее есть причины для беспокойства. С холодным чувством, которое совершенно не соответствовало яркому дню, она понимала, что ей все равно придется усадить сына и выяснить, что именно происходит, — хотя бы для того, чтобы остановить этот нескончаемый парад ужасных мыслей.