Кстати, идею с подарком алюминиевых ручек с посеребренными перьями подал Виктор Иванович. Вот уж на кого не подумал бы, что тот способен на такие издёвки. А ведь выглядит вполне себе как серьёзный человек, то есть тульпа.

Следующие сутки, пока проверяли алюминий, пролетели для меня как в тумане, поскольку я забухал с профессорами. Какое количество алкоголя было нами выпито, я тупо не помню, но из попойки сделал единственный вывод — сколько бы я не пытался, но научную братию мне без укрепляющих перлов не перепить, потому что статью не вышел, да и опыта маловато.

После получения от представителей Лионского банка векселя дело оставалось за малым — необходимо было учесть этот самый вексель в Санкт-Петербурге и перевести деньги в Имперский банк на свой счёт, что я и сделал в течение одного дня.

Расскажи мне год тому назад, что можно за день из Псковской губернии перевезти две тонны груза в Дерпт, а через день быть уже в столице, то я, скорее всего, рассмеялся бы в ответ. Теперь же я прекрасно осознаю насколько гидросамолёты удобный транспорт.

* * *

Лён у меня уродился! На диво густо высаженный, вовсе не так, как принято, он потянулся вверх, и удобрения ему в помощь. Мало того, что я дал команду высадить в полтора раза больше семян на десятину, так ещё и длина стебля, в его первой, зелёной спелости, оказалась на столько же больше.

— Никто и никогда раньше не снимал такой урожай льняного стебля с одной десятины, — уверенно заявил мой главный агроном, и студенты уважительными кивками лишь подтвердили его слова, — Мы уже сейчас выходим на цифры, которые в три раза превышают обычные показатели для крестьянских посевов. Правда, стоит оговориться, что они стараются масличный лён высаживать, а у нас лён — долгунец, но тем не менее. Даже представить себе не могу, как изменятся эти цифры, когда он к следующей стадии зрелости подойдёт!

Во-во. А он подойдёт, как это не печально. Этой прелести, по сути — сырья для тончайших тканей, я дай Бог, если половину смогу снять, остальное успеет дозреть и огрубеть стеблем, и примерно четверть льна потом останется на зерно. С него волокна пойдут грубые, и вычесать с них большое количество тонких волокон уже не выйдет.

— Ваше Сиятельство, нитка-то, нитка какая пошла! Чистый восторг, да и только! А уже какую ткань у меня получили… Пойдёмте покажу! — как мальчишка подпрыгивал Савва Васильевич, от переполнявших его чувств, — Христом Богом клянусь, покажем мы нынче англичанам кузькину мать! Нипочём им наше качество повторить не выйдет!

— И что, Савва Васильевич, никаких сложностей не возникает? — с улыбкой поинтересовался я у фанатика своего дела.

— У-у… Об этом у нас с вами отдельный разговор состоится, и боюсь, не слишком приятный для вас, — скорбно поведал Морозов, меняясь в лице.

— В каком смысле?

— Нить же особо тонкая пошла! А уж длина-то какая! — посчитал Савва Васильевич, что таких объяснений достаточно, прежде, чем выжидающе уставиться на меня, как преданный пёс, собирающийся выпросить у хозяина сахарную косточку.

— Ты давай, толком говори, — рассердился я, не оценив столь дальних заходов.

— Бог ты мой, да что тут непонятного? — всплеснул он в ответ руками, — Сколько той нити средней толщины из фунта сырья выйдет, и сколько тонкой. В три — четыре раза больше, а мы ещё и на более тонкие нацелились!

— Нужно-то что? — продолжил я настаивать на конкретике.

— Количество веретён нам бы раза три увеличить. Веретено — оно же длину нити мотает, а раз нить тоньше, то и веретён должно быть в достатке. Особенно эти, последние ваши хороши оказались. Пожалуй, получше немецких будут.