|
Но ему-то все это безразлично! - Вчера я попытался вкратце объяснить, какие бывают параличи. Но тем не менее я убежден, что тебя терзает какая-то мысль. Ты случаем не вбил себе в голову, что у тебя опухоль мозга? Бессон ждет его реакции, но Могра остается неподвижен, и у профессора появляется хитроватое выражение: он уверен, что угадал. - Я прав, не так ли? Могу поспорить, ты вспомнил нашего друга Жюблена. Чтобы Бессон от него отвязался, Могра отрицательно качает головой. - С Жюбленом получилось совершенно иначе. Может, тебе нужны подробности? Нет! Он не желает ничего слышать! Зачем, если он уже смирился с тем, что его постигнет та же участь? Могра слушает вполуха, слышит слова Бессона, его голос, но ему неинтересно, и фразы теряют для него всякий смысл. - Послушай меня внимательно, Рене. Я не стану утверждать, что в первый день и даже в первую ночь у нас не было никаких опасений. Все зависело от того, что покажут анализы. Потому-то Одуар и захотел, чтобы ты был у него под рукой, хотя здесь ты чувствуешь себя не в своей тарелке и в Отейле было бы иначе. Ошибка! Он нигде не чувствует себя в своей тарелке. - Пульс у тебя был тогда шестьдесят, и это нас немного успокоило. Сегодня он нормальный - шестьдесят восемь. А давление было лишь немногим выше обычного. Я тебе надоедаю, но ты должен меня выслушать, чтобы у тебя не оставалось никаких сомнений. Два дня ты лежал без сознания. Потом стали появляться смутные проблески. А делали мы с тобой вот что. Сперва впрыснули тебе ампулу нейтрафиллина и стали производить аспирацию дыхательных путей. Это все обычные процедуры, речь тут идет о том, чтобы избежать застоя в легких. Предвидя возможность бронхита или пневмонии, мы ввели тебе миллион кубиков пенициллина... Могра остался безучастным. - Холестерин у тебя хороший, даже лучше, чем у меня, а содержание сахара в крови... Могра вовсе перестал слушать, и Бессон очень удивился бы, узнай он, почему приятель смотрит на него так пристально. А дело в том, что за теперешним большим ученым Могра пытается разглядеть молодого практиканта, которого он знал когда-то. Это еще одна картинка, которая, подобно Фекану, всплывает у него в памяти, но эта картинка, в отличие от той, цветная и живая, кое-какие фрагменты ее бледны, словно в любительском фильме. На даты память у него неважная. Какой же это был год? 1928-й? 1929-й? Кажется, они жили тогда с первой женой, Марселлой, на улице Дам, в маленькой комнатушке на пятом этаже отеля "Босежур". Те времена он называет для себя батиньольским периодом, по названию бульвара, находившегося неподалеку. Привязывать события своей жизни к какому-то определенному времени ему проще всего по местам, где он жил. Между тем у Рене такое впечатление, что его дочка тогда уже появилась на свет и он даже говорил о ее врожденном недостатке с Бессоном. А недели за две до рождения Колет они переехали в квартирку на улице Абесс, в двух шагах от театра "Ателье", где Марселла выступала во второстепенных ролях, пока ей позволяла беременность. Впрочем, не важно. Он вел тогда отдел хроники в "Бульваре", газете по преимуществу театральной. Актеры, журналисты и прочие полуночники встречались после спектакля в кафе Графа, рядом с "Мулен-Руж". В зале всегда было очень светло и шумно, и он любил садиться за столик у входа, откуда можно было наблюдать за жизнью на бульваре Клиши. |
