|
Он смутно припоминает какой-то спор относительно снов и человека, выдвигавшего на этот счет весьма соблазнительную теорию. Но он не может понять, почему сейчас на этих картинках почти обязательно присутствуют женщины. Почему так заботит м-ль Бланш, почему из-за нее и студента-практиканта в очках с толстыми стеклами у него все утро было скверное настроение и он даже был настолько нелюбезен со своим другом Бессоном, что тот ушел в полном недоумении? Рене не был влюблен в Пилар. Женщины всегда играли второстепенную роль в его жизни. Можно сказать, что они не оказали никакого влияния на него и на его судьбу и что его занимала и увлекала только работа. Он не юбочник, как Бессон. Не смог бы вести, как Жюблен, двойную жизнь, возвращаясь от друзей в кабачках в душную квартиру на улице Рен. Нет желания следовать примеру Мареля и каждый год создавать себе новую великую любовь. За все время, что Могра лежит здесь, он ни разу не вспомнил себя ни в своем кабинете, ни в печатном цехе, ни в каком-либо другом месте, связанном с работой. А между тем карикатура, опубликованная недавно в одном из еженедельников, очень верно отражала истинное положение дел. Он был изображен на ней с телефонной трубкой в каждой руке, напротив сидит посетитель, который что-то рассказывает, секретарша пишет под диктовку, а в дверях стоит Колер и спрашивает, можно ли ему войти. Могра подумал о редакции единственный раз - когда вспомнил о Зюльме, машинистке, которую и видел-то раза три. Неизвестно почему припомнились самые первые шаги в его профессиональной карьере. Он выходит из поезда на перрон вокзала Сен-Лазар, в руках два чемодана, один почти развалился и стянут ремнем. Было холодно и пасмурно. Когда поезд подъезжал к городу, Могра неприятно поразили уродливые окрестности. Он знает, что так было, но сейчас этого не видит. Этой картинки в памяти нет. Он таскал свои чемоданы из отеля в отель, не нашел ничего, что было бы по карману, и в конце концов оказался на площади Клиши. Нет, память молчит, даже не шелохнется. Напротив, словно в качестве иллюстрации к этому отвратительнейшему периоду своей жизни он вспоминает Пилар, окно на улице Обер, сцену в отеле. Если аббат Винаж был прав, это вроде случайно всплывшее из глубин памяти происшествие имеет свой смысл. На эту картинку, как и на дом между двумя доками, он смотрит невесело: она для него унизительна. Разве это не показательно? Это случилось на следующий день после Рождества, его первого Рождества в Париже, которое он встретил, бродя по улицам и завидуя парочкам, радостно спешившим в рестораны и кабачки. Друзей тогда еще не было. Рене лишь однажды встретился с Марелем в приемной газеты на улице Круассан, их разговор ограничился несколькими словами. Проводя большую часть времени на Больших бульварах и Монмартре, где тогда помещались редакции многих газет, он жил еще в отеле "Босежур" на улице Дам, в квартале Батиньоль, где в течение трех лет занимал одну комнату - сперва один, потом со своей первой женой, Марселлой; их дочь тоже чуть было не родилась там. Уезжая из Фекана, Рене взял с собой денег на два месяца, и теперь эти два месяца подходили к концу. К этому времени удалось опубликовать лишь с полдюжины заметок, за которые он получал то ли по десять, то ли по двадцать франков, сейчас уже не вспомнить. Быть может, он так цепляется за эти подробности потому, что лежит в постели, потому что чуть-чуть не умер и не уверен, что полностью выздоровеет, хотя все вокруг уверяют в этом? Да нет! Он преодолел самую трудную часть пути, на которой сломался репортер Арто. |
