Перегудов засмеялся, а Битюгов осторожно покашлял в кулачок.

— Тема, голубчик мой, такая, как и большинство гипотетических тем. Лет через пять она может дать превосходные результаты, а может лопнуть как мыльный пузырь…

— Не совсем такая… — елейным голосом заметил Битюгов.

— Не в этом суть, — отмахнулся Владлен Осипович. — А суть в том, что с товарищем Прохоровым я уже, как вам известно, имел честь работать и уже имел честь с ним расстаться. Вроде бы навсегда.

— Ну и что?

— А то, Виктор Андреевич, что довольно нелепо выглядит человек, бросивший свою жену, а через много лет снова на ней женившийся, но уже по расчету. Вы не находите?

— В зависимости от обстоятельств…

— Какой вы дипломат, однако. Я и не знал. Обстоятельства таковы: я не верю этому человеку, и если я не верю человеку, то не поверю в результаты его работы.

— Но…

— Вдобавок у меня нет времени на красивые ошибки. Не могу их себе позволить. — Лицо его сделалось мечтательным. — Но не могу, к сожалению, позволить себе поставить крест на возможно — возможно! — блестящем открытии. Такова ситуация. Какой выход? Можно, конечно, обратиться к помощи специалистов, создать соответствующую комиссию и прочее такое… Можно, но не нужно.

— Почему?

— Комиссия любого уровня состоит из таких же людей, как мы с вами. Более того, она будет состоять из людей ни в коей мере не заинтересованных брать на себя ответственность. И поэтому через определенный промежуток времени, связанный с определенными финансовыми затратами, мы услышим неопределенные выводы, где на каждый аргумент «за» будет приведен веский контраргумент. Пожалуй, больше всего в жизни я мучился от поразительной способности людей, причастных к науке, уходить от прямого ответа.

— Вам очень жалко потерять свою голову? — спросил я с чисто житейским любопытством.

— Да, представьте себе. Инстинкт самосохранения штука поразительно упорная. Но еще больше, чем свою голову, мне жалко тысяч государственных денег, а также нервы, труд и время специалистов, которые будут долгие годы заниматься разработкой мыльного пузыря.

Удивительно было не то, что говорил Перегудов, а удивительно было, что я заранее предугадывал каждое его слово. Я знал этого человека наизусть. И если встречал позабытую деталь, то приходил в нездоровое возбуждение. Сейчас меня поразило желание Владлена Осиповича вернуть Прохорова в институт. После его шифрованных пассажей я в этом не мог сомневаться.

— Вы хотите предложить Дмитрию Васильевичу ставку старшего научного сотрудника? — спросил я.

— Младшего, — поправил Перегудов и добавил с бесшабашным озорством: — Предлагаю пари — он согласится.

— Да, согласится, — кивнул я. — У него же нет выбора.

Битюгов вздохнул с облегчением и завозился в кресле. Как порой невесело в этом мире, где такой избыток хороших и доброжелательных людей… Перегудов взглянул на часы. У него много дел, и он любит порядок. Что только заставило его пойти вчера в закуток Марии Алексеевны? Впрочем, это было в нерабочее время.

Битюгов уже вставал, а я крепче вдавился в свой стул, на мгновение прислушался к утренней боли, которая затаилась в области поджелудочной железы.

— Мне со вторым вопросом все ясно, Владлен Осипович, — сказал я. — А с первым неясно. С Прохоровым ясно, а с прибором — нет.

Через кабинет, невидимая, пролетела шаровая молния, и явственно запахло расщепленным кислородом. Один Битюгов ничего не почувствовал и продолжал скованно улыбаться. Владлен Осипович хищно вздрогнул ноздрями и вскинул голову, подбородком нацелившись мне в переносицу. В его горле клокотнуло, но вместо рычания оттуда выкатилась обыкновенная круглая фраза:

— Что именно вам неясно, Виктор Андреевич?

Заговорил я красиво, протокольно:

— Будучи в командировке, я установил факт выпуска предприятием бракованного узла.