— Что именно вам неясно, Виктор Андреевич?

Заговорил я красиво, протокольно:

— Будучи в командировке, я установил факт выпуска предприятием бракованного узла. Установил путем индивидуального опроса причастных к делу лиц. Мне также известно, что бракованный узел выдвинут на премию за научную разработку темы, и остались лишь формальности для ее утверждения и получения. Я вижу во всем этом грубейшие нарушения этических, моральных и прочих норм нашего общества, а также нахожу данный материал подходящим для публикации в соответствующем разделе журнала «Крокодил».

— Все? — спросил Перегудов таким тоном, точно его гортань оказалась заключенной в консервную банку.

— Пожалуй, да.

— Жаждете крови, Семенов? А не боитесь, что ваша прольется тоже?

— Я не хочу быть пешкой, как Прохоров. Не хочу быть пешкой, как Шутов, Иванов, Давыдюк и еще множество других. Не хочу, чтобы люди были пешками в производственном процессе. Это так просто понять. Неужели нет, Владлен Осипович?

Комната стала тесна Перегудову. Нервическими движениями он отмахивал невидимых мух от своих щек.

— Вам предпочтительней иметь вместо пешек — обвиняемых? Не хотелось бы мне оказаться на скамье подсудимых, где вы будете прокурором. К счастью, до этого не дойдет, уверяю вас.

Я видел перед собой не гнев, не раздражение, а замороженную брезгливость. Битюгов инстинктивно встал и отодвинул себя к окну, чтобы нам было просторней разговаривать. Но мы–то уже не разговаривали, а лаялись, повизгивали.

— Я не судья, а сотрудник, старающийся честно выполнить оперативное задание института. И вы не король, а тоже сотрудник этого института.

— Который по ошибке доверил вам ответственное поручение.

— Который думает, что может отделить человеческое от производственного.

— Кто дал вам право?! Кто дал вам право вставлять палки в колеса… разработчикам, каждого из которых вы ногтя не стоите, вы…

— Право голоса мне дала Конституция.

Перегудов отмахнул от себя всех мух, которых не было в кабинете, и начал давить несуществующих мошек на стекле письменного стола. Передавив с десяток, он устало поинтересовался:

— Что вы намерены предпринять?

— Сегодня составлю докладную, а завтра пойду с ней к директору. Потом выше, если окажется, что он разделяет вашу точку зрения.

— Дойдете? Не споткнетесь?

— Надеюсь дойти.

— Хорошо, ступайте, — он сделал героическую попытку дружески улыбнуться. — И все–таки, когда составите докладную, загляните ко мне еще раз.

— Завтра?

— Хоть через год. Хоть через сто лет.

Битюгов стоял спиной к нам, разглядывал пейзаж за окном. Две трубы и водонапорная башня так его заинтересовали, что он, видно было, готов простоять у окна до поздней ночи. Я вышел молча, таща за собой, как кандалы, прощально–дружеский взгляд Перегудова.

Сердце не болело, ничего не болело. Хорошо высказать начальству хотя бы часть того, что о нем думаешь. Плохо при этом сознавать себя выскочкой.

Мимо, низко нагнув голову, прошагал маленький Битюгов. Задержался все же, обернул ко мне пылающее лицо. Сказал четко, как воин:

— Если дело обстоит так, как вы излагаете, Виктор Андреевич, значит, вы правы. Я хочу, чтобы вы знали мое мнение.

— Правда иногда растягивается, как резиновая спираль, — ответил я.

— Не думаю так.

— Я так думаю. И все равно — спасибо!

— Пожалуйста.

Прямой, выше своего роста, он ухитрялся перешагивать вверх через две ступеньки.

Зачем же я настаиваю, оскорбляю человека, который, каков бы он ни был, много лет опекал меня.