Главное, посох не попал Елене в живот. А срок уже большой.

— Господи милостивый… — прошептала одна из женщин.

Царь стоял всего в двух шагах. После замаха одежда на правом плече немного сбилась. Седая борода возле губ двигалась от тяжелого дыхания. Вблизи особенно хорошо были видны возраст и усталость. При этом слабым он не выглядел. Посох держал одной рукой, а силу удара я испытал на себе.

На Репине Иван Васильевич навсегда остался для меня стариком, который в ужасе прижимает к себе умирающего сына. Но передо мной стоял человек за какое-то время до этого возможного будущего. Он еще считал себя правым.

А какой-то Сухой ворвался без разрешения и помешал ему ударить невестку.

— Ты что сделал? — спросил Иван Васильевич.

Говорил он негромко. Лучше бы, наверное, наорал на меня. Когда человек орет, хотя бы понятно, направление этой злости. После тихого вопроса все в комнате еще внимательнее уставились на царя.

Я опустил голову, как подсказывала привычка Сухого.

— Государь…

Продолжить оказалось трудно. Про беременность, Репина и Смуту говорить нельзя. Слово «защитил» тоже опасно: выходило, что я сам решил защищать царевичеву жену от государя.

Иван Васильевич перевел взгляд на покров, которым прикрывалась Елена.

Второй караульный напрягся. Его положение было еще хуже моего: приказа входить не было, Сухой нарушил службу сам, а остановить его товарищ не смог.

Иван Васильевич посмотрел на мою руку. Под тканью уже нарастала припухлость.

Я молчал. Елена пошевелилась на лавке. Царь сразу повернулся к ней, и она опустила глаза. Одна из женщин наконец решилась подойти, однако Елена остановила ее легким движением ладони.

Теперь она боялась уже и за меня. Слишком внимательно следила за происходящим и, похоже, прекрасно понимала, что удар, предназначенный ей, принял Сухой. Расплатиться за это я мог прямо сейчас.

Иван Васильевич снова повернулся ко мне.

— Подыми зенки, пес.

Я подчинился. Мне встречались люди, которые привыкли получать свое благодаря должности. Владельцы хозяйств и начальники умели заставить окружающих соглашаться с собой тупо по праву должности. Иван Васильевич отличался масштабом последствий. Он мог решить судьбу человека почти сразу.

Царь перехватил посох и снова поднял руку, теперь в мою сторону.

Левая после первого удара почти не годилась для защиты. Я отвел ее ближе к корпусу и остался на месте. За спиной сидела Елена, справа мешала лавка, поэтому нормально отступить не получалось.

Иван Васильевич поднял посох выше плеча. Никто в комнате не решился заговорить.

Я приготовился сместиться вправо и пригнуться. Принимать второй удар рукой совсем не хотелось. Наверное, так тоже нельзя было делать в этом веке, но жизнь мне дорога, инстинкты, чтоб их.

В коридоре послышался шум. У двери кто-то сказал:

— Царевич.

Иван Васильевич повернул голову.

Я сразу ушел вниз и опустился на правое колено. Покров все еще лежал на предплечье, свободный край оказался на полу. Елена подтянула покров к себе, еще сильнее укрываясь им. Мне же из такого положения было проще броситься в сторону, если царь все-таки решит закончить начатое.

В комнату вошел Иван Иванович.

Лицо показалось знакомым по портретам. После той школьной экскурсии я действительно какое-то время увлекался Грозным и его сыновьями. Потом добрался до книг про опричнину и переписку с Курбским. Увлечение прошло, даты перемешались, зато некоторые лица запомнились.

На картине Репина царевич навсегда остался умирающим в руках отца. В комнату вошел мужчина около тридцати, крепкий и широкоплечий. Двигался он быстро. Темная борода подчеркивала сходство с Иваном Васильевичем. Нос такой же крупный, лицо вытянутое. Глаза сидели глубоко, хотя молодость делала черты резче.