В Третьяковке именно оно заставило меня задержаться возле картины. Я тогда внимательнее рассмотривал лицо царя. Сильнее всего меня зацепил старик, уже понявший, что натворил.

Историки спорили друг с другом о его характере и нравах, а юному мне страшно нравилось, что через четыре века они все еще не могут окончательно договориться об одном человеке.

Теперь этот человек стоял в нескольких шагах от меня и ничего не объяснял.

У виска блестел пот. Иван Васильевич тяжело дышал и не отрывал взгляда от крови сына. Потом немного ослабил хватку на посохе и сделал полшага вперед. Левую руку поднял, собираясь коснуться Ивана Ивановича, однако остановился.

На Репине отец уже держал сына на руках. Здесь царевич стоял сам, живой, а по щеке текла кровь. Выражение у Ивана Васильевича оказалось тем самым, которое я запомнил в детстве. Я мог путать дату и версии ссоры, зато его лицо на картине прекрасно помнил.

— Иван… — произнес царь.

В голосе не было прежней угрозы.

Царевич поднял на него глаза. Он прижимал ладонь к виску, кровь испачкала пальцы и дошла до бороды.

— Довольно тебе, государь?

Иван Васильевич едва не шагнул к сыну. Левая рука снова поднялась, и на секунду казалось, что он сейчас сам посмотрит рану.

Потом царь обвел взглядом комнату.

Возле стены стояли женщины Елены. Мужчина в богатой одежде держался у окна. В дверях оставался караульный, которого я недавно впечатал в косяк. Все были свидетелями случившегося. Те, кто еще не опустил глаза, сделали это сразу, как только царь посмотрел в их сторону.

Иван Васильевич опустил левую руку и выпрямился. Затем снова крепче взял посох. Он еще несколько раз посмотрел на кровь сына, после чего перевел внимание на окружающих.

Иван Иванович тоже замолчал.

Елена подошла, взяла край покрова и осторожно приложила ткань к его виску.

— Дай, — попросила она.

Царевич позволил ей прижать ткань к порезу и продолжал смотреть на отца. Теперь перед Иваном Васильевичем стоял взрослый сын, которого потряс сам факт отцовского удара. Что делать дальше, он явно еще не решил.

Я все это время оставался распластанным. Левая рука болела от предплечья до плеча, правой я оперся об пол.

Я вспомнил, что во время рывка мои костяшки задели пальцы царя. В тот момент это казалось мелочью: еще немного, и посох пришелся бы царевичу в голову. Сейчас моя рука находилась рядом с государевым посохом

Царевич хотел что-то сказать, однако отец остановил его жестом.

Иван Васильевич опустил взгляд на мою правую руку, потом медленно поднял глаза к лицу.

— Пес моей руки коснулся.

Приплыли. Все, Сухой, отбегался. Теперь тебя точно убьют.

Глава 4

Почти сразу после тихих слов Ивана Васильевича в коридоре заторопились люди. У двери сперва остановился один человек, следом подбежали еще несколько. В покои заглянул еще один служилый, увидел кровь на лице царевича и попятился, освобождая дорогу тем, кто имел право входить к государю.

Среди первых вошел Богдан Бельский. Сухой его знал.

Раньше мне попадалось только несколько коротких воспоминаний о нем, поэтому запомнилась скорее манера держаться возле царя. Теперь Богдана Яковлевича можно было рассмотреть. Человек он немолодой, ухоженный, в хорошем кафтане, но без броской роскоши. Борода аккуратно подстрижена. Он вошел быстро, двигался спокойно и несуетливо. Сначала посмотрел на окровавленный висок царевича, затем на посох в руке государя. После этого перевел глаза на Елену и меня, а уже потом оглядел остальных.

Такого осмотра ему хватило, чтобы понять: случилось что-то скверное.

— Сухого взять.

Двое служилых подошли с разных сторон.

По привычке Сухого я уже начал освобождать правую руку.