— Я тебя куда поставил, Сухой?

— У двери стоять, Богдан Яковлевич.

— А нашел где?

Тут нечего было ответить.

Бельский оглядел связанные запястья и поврежденную руку. Потом повернулся к Ивану Васильевичу.

Теперь я понял, зачем он вслух повторил свой приказ. Богдан Яковлевич сразу обозначил собственное положение. Сухому велели стоять у двери. В покои он полез сам. При этом торопиться с наказанием Бельский не хотел: наследник только что объявил, что обязан мне жизнью.

— Богдан, — снова сказал Иван Иванович, — он за меня кровь принял.

Бельский поднялся и посмотрел на государя, ожидая распоряжения.

Иван Васильевич молчал.

— Держите крепко, — приказал Бельский служилым. — Рта ему не затыкать, коли сам молчит. И чтоб до моего приказа с Сухим никто не говорил.

На этом он отошел.

Меня оставили на коленях перед Иваном Васильевичем. Служилые стояли по бокам, связанные руки тянуло за спиной. Левое предплечье после удара все сильнее болело.

После ухода лишних людей между мной и царем осталось несколько шагов.

Иван Васильевич долго рассматривал меня. Иногда поворачивался к сыну. Иван Иванович стоял возле Елены и держал ткань у рассеченного виска.

Меня всего поражало в Грозном то, что человек способен рассуждать о вере, исправно ходить на службы и при этом совершать вещи, после которых остается только каяться. В двенадцать лет это казалось исторической загадкой.

Передо мной стоял сам Иван Васильевич. Чудовищем он себя явно не считал. Скорее был уверен, что вправе требовать послушания в собственном доме.

— Зачем вошел?

Я заранее выбрал самое простое объяснение, которое мог дать Сухой. О будущем говорить нельзя. Историю с царевичем тоже лучше не объяснять.

— Крик услышал, государь. Покров снаружи лежал. Подумал царевичеву жену прикрыть.

Иван Васильевич прищурился.

— Кто велел?

— Никто.

— Бельский у двери стоять велел?

— Велел.

— А ты вошел.

— Да, дурно сделал, государь.

Я не стал оправдываться. Простому служилому было безопаснее признать дурость, чем начать объяснять царю, почему пришлось нарушить приказ. Я не альтруист так-то, но когда я считаю тот или иной поступок правильным, я лучше его совершу, чем проигнорирую интуицию. Да, от этого мне часто прилетало по жизни, но по-другому я не могу поступить.

Иван Васильевич повернулся к Бельскому.

— Таков он у тебя?

Богдан Яковлевич стоял немного в стороне, сложив руки перед собой.

— Тих был, государь. Службу нес исправно. Самовольства за ним прежде не водилось.

Ответ получился осторожный. Бельский не просил меня миловать. Он только сообщил, что раньше Сухой распоряжения выполнял. Для Богдана Яковлевича это было важно: если государь заподозрит заговор, отвечать придется и начальнику.

Царь снова повернулся ко мне.

— Покровом женщину прикрыть захотел. Допустим. А дальше что? Посох мой чем тебе мешал?

Этого вопроса я ждал.

— Царевич рядом был. Защитил.

Ой, зря я последнее слово сказал, вырвалось.

— От моей руки сына моего защищал?

Вот надо следить за каждым словом. Вляпался.

Я вдохнул.

— Я посох увидел, государь. Царевич рядом стоял.

— Это я видел. Зачем покровом прикрыл?

— Боялся, что заденет.

Иван Васильевич скривился.

— Кого?

— Царевича.

Я замолчал. Слова «спасал» или «удар мог убить» только ухудшили бы положение. Царевич стоял рядом с тяжелым посохом, что не понятного-то?

— А моей руки зачем коснулся?

— Случайно. Ткань по древку вверх пошла.