— Значит, касался?

— Касался.

Отрицать было бессмысленно. Да и свидетелей достаточно.

Иван Васильевич опустил глаза к моей правой руке.

— И все сам? Никто не учил? Никто слова тебе прежде не сказал?

— Сам.

— Перед дверью с кем-то говорил?

— С караульным.

— О чем?

— О том, что государыня дитя носит.

Я еще не был уверен, насколько правильно назвал Елену, однако Иван Васильевич к обращению не придрался.

Он повернулся к ней. Та стояла рядом с мужем и придерживала одежду у груди. Под царским взглядом опустила голову. Иван Иванович продолжал смотреть на отца прямо.

Иван Васильевич задержался глазами на красной полосе у виска сына, потом снова повернулся ко мне.

— Стало быть, услышал про дитя и полез?

Еще одна опасная формулировка. Если соглашусь, получится, что я заранее счел царя угрозой для беременной женщины.

— Крик услышал, покров увидел. Остальное уже трудно объяснить мне.

Иван Васильевич слегка качнул головой.

— Хитришь.

Доказывать царю собственную глупость было бы совсем уж странно.

— Он и прежде мало говорил, государь, — сказал Бельский. — Спросишь — ответит. Сам речей не заводит.

Вот тут Богдан Яковлевич действительно помог. Молчаливый Сухой, который внезапно совершил дурость, был для него лучше того человека, который заранее задумал вмешаться в государевы дела.

Иван Васильевич продолжал меня рассматривать. Злился он по-прежнему, однако всякий раз после взгляда на сына становился тише. Кровь у виска явно не давала ему покоя.

— Ты понимаешь, что сделал?

— Приказ нарушил. В покои вошел. Государевой руки коснулся.

— И только?

Бельский стоял рядом и молчал.

— Что еще скажешь, то и будет, государь.

Иван Васильевич долго не отвечал. Ему явно не понравились мои слова, но царь здесь решал, как назвать поступок Сухого и какое наказание за него назначить.

Иван Иванович собирался вмешаться, но Елена удержала его за рукав. Царевич нахмурился, однако остался возле нее.

Иван Васильевич прошел к лавке и остановился. Посох он держал ближе к полу, слегка опираясь на него. Потом опять посмотрел на рассеченный висок сына.

Больше ко мне вопросов не было.

Бельский велел оттащить меня к стене и уложить на бок, чтобы поврежденную руку меньше выворачивало. Это он так доброту проявил? Лестно. Так я оказался почти у самого пола. При этом стол, возле которого усадили царевича, оставался в нескольких шагах.

Позвали лекаря, Иван Васильевич повернулся к сыну. Царь держался по-прежнему жестко и сам не подходил к нему. При этом то и дело смотрел на окровавленную ткань у виска. Следил, как Иван Иванович садится и как морщится, когда Елена касается раны.

Лекарь пришел с молодым помощником. Старший говорил по-русски с заметным чужим выговором и вел себя очень осторожно. Лечить наследника перед глазами Ивана Васильевича, наверное, было занятием на любителя.

Помощник принес небольшой ларец и пару сосудов. Поставил их на стол и отступил.

— Смотри, — приказал Иван Васильевич. — Хорошо смотри.

Лекарь поклонился и попросил царевича повернуть голову к свету.

Иван Иванович без особого желания подчинился. Кровь возле виска и на краю бороды уже начала подсыхать, свежая выступала только из рассечения. Лекарь смочил ткань, очистил кожу и раздвинул волосы.

— Болит?

— Когда трогаешь.

— Голова кружится?

— Нет. Делай уже свое дело.

Царевич раздражался, однако отвечал ясно. Он сидел сам и свободно двигал руками. При тяжелой травме головы человек может некоторое время выглядеть вполне сносно, поэтому успокаиваться было рано.