— Странный ты коновал, — заметил старик.

Работу он закончил быстро.

Терех распускал путы в том же порядке, в каком накладывал, и никому не позволял торопиться. Жеребец пробовал подобрать ноги под себя.

Глава 19

Ноябрь 1581 года

Иосифо-Волоцкая обитель

Дождь зарядил надолго. В хозяйственном дворе все еще работали, государевых лошадей кормили до монастырских, меняли подстилку, сушили сбрую, проверяли привязи. Потом люди один за другим расходились под крыши. Остались сторожа, несколько конюхов да те, кому выпало ночное дежурство.

Федька как раз надеялся, что его сегодня пронесет.

Терех быстро разрушил его надежду. Подозвал его к двери конюшни, сунул небольшой фонарь и велел перед сном сходить к гнедому, которого холостили.

— Посмотри, ест ли. Воду пил — тоже глянь. Кровь опять сильно пойдет либо на ноги подняться не сможет — беги за мной. А уши прижимает — близко к морде не суйся. После всего этого он кусачий будет.

Последнее объяснять Федьке не надо было. Он видел, как этот самый жеребец еще до этого едва не прихватил Федота за плечо. Федька был уверен, что причин для доброго отношения к людям у коня стало еще меньше.

Мальчишка спрятал фонарь под полой кафтана и побежал через двор. Пока добрался до первого сарая, вода просочилась за ворот и потекла между лопаток. Он выругался про себя, переступил глубокую колею и назад решил возвращаться другой дорогой, под навесами. Терех мог сколько угодно говорить, что хороший конюх сырости не боится; сам старик почему-то спал в сухой клети.

Впрочем, долго злиться на него Федька не умел. Сегодня Терех впервые позволил ему почти весь день держаться рядом, пока работали с государевым коневалом. Сам Арсений Сухой стоял тут же, смотрел, спрашивал, иногда говорил что-то, после чего Терех ворчал, а опосля все-таки делал по-суховски.

Федька до сих пор не решил, что больше всего ему нравится в Сухом.

Он знал Арсения только по рассказам. Государевы конюшенные поведали этих рассказов столько, что мальчишка не знал чему верить. Говорили, Сухой служил еще при прежних опричных и Богдан Бельский держал его для таких дел, о которых лишний раз не спрашивают. Один возница уверял, что Арсений как-то привел троих связанных изменников один, хотя посылали с ним еще двух людей. Куда делись двое, возница не знал, зато говорил шепотом, пугая Федьку.

Другой рассказывал, что Сухой способен убить человека ударом сапога.

Вот тут Федька сомневался. Одного — пожалуй. Если хорошо попасть. А двоих подряд — уж вряд ли.

А вот история про царевский посох сомнений не оставляла. Слишком много людей твердили одно и то же. Государь разгневался на Елену Ивановну, царевич полез заступаться, а Сухой оказался между ними. Получил по руке, прикрыл царевну и потом еще остался рядом, когда Иван Иванович слег.

Дальше начиналась самое интересное. Одни говорили, царевича что чуть не долечили до смерти. Другие уверяли, что кто-то дал ему яд. Кто-то сказывал про лекарского помощника, которого потом нашли мертвым. Во всех рассказах Сухой каким-то образом оказывался рядом и заставлял делать так, как он велит.

Федьке это нравилось. Убить человека, если верить старшим, в государевой службе умели многие. А заставить царских лекарей слушаться коневала — вот дело.

Сам Арсений оказался совсем не таким, каким Федька представлял человека Бельского. По двору ходил спокойно, оружием перед людьми не бренчал, на окрики редко оборачивался. Зато коня мог долго рассматривать. Распущенную подкову в дороге первым заметил. Здесь спорил с Терехом из-за горячей воды перед холощением, потом стоял рядом и следил и за кровью, и дыханием.

А еще Сухой слушал. Это Федька заметил.

Терех старше, при монастырских лошадях всю жизнь, и молодой государев человек вполне мог бы начать показывать, чему его при дворе научили.