Терех развернул на куске холста свои инструменты и сразу обозначил мое место в сегодняшней работе.

— Игумен велел тебе показать, как у нас делают. Смотри. Если беду увидишь — скажи.

Меня такой порядок вполне устраивал.

Инструментов оказалось немного, хорошо заточенный нож, еще один про запас, деревянные лещетки, небольшой молоток, веревка и полотно. Лещетки я взял только посмотреть. Две гладкие деревянные половины, которые стягивали вместе, чтобы пережимать семенной канатик.

— Сам делал? — спросил я.

— Эти отец еще выстругал. Я только подправлял. Другие есть, потоньше.

Видимо, некоторые элементы профессии передавалась вместе с инструментом.

Я посмотрел на приготовленное ведро. Вода стояла холодная, на поверхности плавал клочок соломы.

— Терех, горячей воды можно достать?

Он сразу понял, к чему я веду, и недовольно покосился.

— Опять государевы порядки?

— Мои. Руки вымыть, нож обдать, холст свежий взять.

— Я полжизни режу без этого.

— Вот. А чтобы вторую половину тоже дорезал, стоит прислушаться.

Терех фыркнул, правда спорить не стал. Велел Федоту принести котелок из поварни. На этом вся моя санитарная реформа и закончилась: никакого смысла рассказывать про бактерии человеку, для которого доказательством служили собственные глаза.

Горячую воду принесли. Терех вымыл руки, промыл инструмент и взял свежий холст. Ворчал он при этом с таким видом, будто я заставил его перестроить половину монастыря.

— Еще скажешь, бороду обрить.

Микита у головы кашлянул, пряча улыбку. Терех посмотрел сначала на него, потом на меня.

Терех начал работу без лишних разговоров. Я не следил за каждым движением ножа; нужды в этом не было. Гораздо интереснее оказалось наблюдать за самим мастером. Перед разрезом он еще раз проверил, как закреплена нога, затем нащупал нужное место пальцами и только после этого взялся за инструмент. Помощники знали, когда подать лещетки, когда придержать, когда отойти. Никто не пытался торопить старика.

Знал Терех много.

Там, где я мысленно видел сосуды, ткани и риск кровопотери, он говорил: «Возьмешь выше — конь дольше мучиться будет», «зажмешь плохо — кровь не уймешь», «поторопишься — потом сам к хозяину поедешь объясняться».

Я сразу заметил кровь. Ее было больше, чем мне нравилось.

— Терех.

— Вижу.

Он даже головы не поднял. Проверил положение лещеток, подождал немного и снова посмотрел.

Я подошел на шаг ближе, остановился там, где не мешал.

— У тебя так часто бывает?

— Бывает. Здесь иной раз сильнее идет. Потому дальше сразу не лезу.

И снова никакой лекции по анатомии ему не требовалось. Старик просто знал: если кровь идет вот так, надо ждать; если начинает слабеть — все идет как следует; если продолжает лить, придется разбираться.

Несколько минут никто не шутил. Терех следил за пережатым местом, я — за кровью и состоянием самого жеребца. Дыхание оставалось ровным для лежащего связанного животного, слизистые выглядели нормально. Микита разговаривал с конем тихим голосом и гладил его между глазами.

Потом Терех сказал:

— Теперь можно.

Я ничего не разрешал и не запрещал. Он сам принял решение, а я с ним согласился.

Я стоял у головы, куда безопаснее было смотреть моему мужскому самолюбию, и время от времени проверял самого коня. Терех один раз попросил меня посмотреть, устраивает ли меня кровь. Я подошел, убедился, что ничего тревожного уже нет, и вернулся обратно.

— Странный ты коновал, — заметил старик.