Туда.

Арсений должен быть там, он спасет. Опричники бывшими не бывают. Федька даже представил, как сейчас ввалится к Сухому весь мокрый, начнет рассказывать про убийство царевича, запону и неизвестного господина с перстнем. Лишь бы успеть.

До Сухого оставалось совсем немного.

Глава 20

Меня разбудил звук у двери, такой тихий, что сперва я не понял в чем дело. В обители и после отбоя кто-нибудь ходил по дворам: караульный менялся, конюх проверял стойла, служка тащил воду. Я собирался повернуться на другой бок, когда снаружи послышалось тяжелое дыхание, а следом кто-то заскреб ладонью по доске.

Я поднялся, накинул кафтан и отодвинул засов.

На пороге лежал Федька.

Он лежал боком, подтянув ноги, мокрые волосы прилипли ко лбу. Один сапог был весь в грязи, ладонь содрана, пальцы второй руки прижимали кафтан под ребрами. Я успел подумать, что мальчишка свалился где-то во дворе и добрался сюда за помощью, потом увидел кровь между его пальцами.

— Федька?

Он открыл глаза и попытался приподняться. Я придержал его за плечо.

— Лежи. Что с тобой?

Ответить он не смог.

Я распахнул дверь пошире и крикнул в проход, чтобы звали лекаря и кого-нибудь из караула. Потом опустился возле Федьки. Тянуть его за руки было нельзя, поэтому я подхватил мальчишку под плечи и таз, перенес через порог и положил на пол.

Он весил неожиданно мало.

Утром этот же малец крутился возле Тереха, пытался все увидеть воочию и заглядывал мне через плечо. Приходилось отгонять, когда лошадь могла ударить. Федька отходил на два шага и через минуту снова оказывался рядом. Его рука лежала у меня на колене, а пальцы еле двигались.

Я разрезал ткань вокруг раны. Странная рана. Будто клинок сбоку вошел под нижними ребрами. Узкий вход, глубину не определить. Живот напряжен, дыхание поверхностное, пульс частый и слабый. Кожа холодная, хотя в помещении было тепло.

Внутреннее кровотечение. Возможно, печень, крупный сосуд, селезенка, если удар пришелся с другой стороны, хотя… Да какая, к лешему, разница. Здесь даже хирург с нормальным инструментом имел бы мало времени, а у меня и подавно его нет.

Я сложил чистую тряпицу и прижал к ране. Федька дернулся.

— Потерпи, малой.

Сразу стало противно от собственного голоса. Ветеринарная привычка: говоришь животному спокойным тоном, хотя прекрасно знаешь, что оно не понимает слов. Лошади слышат голос и иногда перестают биться от этого. Федька же понимал каждое слово.

— Сейчас лекарь придет, — добавил я.

Он посмотрел на меня. В глазах появилось узнавание, и на секунду мне показалось, что сил у него больше, чем кажется. Федька попробовал вдохнуть глубже, поморщился и шевельнул губами.

Я наклонился к нему.

— Су… хой…

— Здесь я. Чего ты?

Федька хотел сказать еще что-то. По движению губ я даже попытался угадать слово, только воздуха у него уже не хватило. Пульс под пальцами пропал, потом вернулся двумя слабыми толчками. Я позвал его по имени, растер ухо, снова нащупал шею, хотя уже понимал, что поздно.

В дверях стояли двое. Первым вошел караульный из людей царевича, за ним монастырский служка с фонарем. Они застали меня на коленях возле мальчишки.

— Лекаря нашли? — спросил я.

— Побежали за ним.

Караульный подошел ближе и посмотрел на Федьку. Тот уже не дышал.

Я еще раз проверил пульс. Потом убрал руку.

Служка перекрестился.

— Господи прости…

Караульный ничего не сказал. Он смотрел то на меня, то на мальчишку.